Непостижимые заметки

Мир всё ещё вертится. То есть… не так, это шар снова вертится — вместе с другими. Планета. Планета Земля среди множества звёзд и орбит. Я не знаю, как быть поэтичным, как ангел-ведущий-свои-дневники-сквозь-столетия! То есть — не ангел, нет. Азирафель. Он не ангел, не после Второго пришествия, Небо его подери, — но, скажите мне, разве там есть кто-то более светлый, пернатый и полный любви? Никогда со времён Сотворения. Мир опять выжил. А люди… что люди-то? Все они, точно, и ты, человечек, который зачем-то всё это читает (ну, если ты только не ангелок Мюриэль, сунувшая ко мне нос) — да-да, все они так ни о чём и не знают. Как будто и не были на волоске от погибели. Снова смеются, шумят, предаются грехам, для которых давно не нуждаются в демонах… Демонах, знаешь? Ужасных и мерзких парнях. Это мы — если ты ещё не испугался меня, человечек. …Не знаю, зачем я к тебе обращаюсь. Забавно представить, о чём ты подумал бы, если бы это увидел. Я демон, и я веселюсь, когда люди визжат от каких-нибудь наших проделок. «Как ангел де-юре, поскольку де-факто я сам не скажу теперь, что я такое, я вынужден вклиниться и помешать тебе, Кроули, мыслить двойными стандартами! Светлый, пернатый и полный любви к человечеству — это же ты, дорогой мой; меня не волнует ни твой новомодный костюм, ни цвет крыльев, которые, к слову, обильно линяют. И я извинился достаточно, я танцевал — ты не вправе опять вспоминать это и издеваться. Азирафель». Так, хм, о чём я? Ах. Демоны. Я не всегда таким был, но я сросся ней, тёмной змеиной личиной, настолько, что Змий-искуситель, Ползучий и прочая адова хрень — это я. А теперь только вообрази себе, смертный читатель, как жуткой, несчастной, но самодостаточной в этих несчастье и жути змее присобачивают пару крыльев! И гонят на небо, нет, Небо! Но выйдет ли из неё птица, когда между перьями копится яд? «Дорогой, ты ужасен, нет, если угодно, Ужасен в своей театральности. Можно подумать, твой яд ещё с самого первого дня на Земле был хоть чем-нибудь, кроме как самовнушением! Ты не умел обращаться с оружием, целясь мне в рот; слишком мил — говори что угодно, но, Кроули, это же правда; ты можешь быть стильной, блестящей змеёй, но она безобидна, не так ли? Способная разве что молниеносно ввести в искушение этой походкой и бёдрами… нет, я не буду дописывать, ты уже понял. Поэтому, милый читатель, не думай о том, чтобы воспринимать всё, что сказано Змием о демонах, точно до буквы». Ты спросишь, к чему вообще я пишу, не уехал ли крышей, ведя этот чёртов — буквально, хех, — чёртов дневник. Это вовсе не он! Просто… Нина (она почему-то никак от меня не отлипнет), когда ангел был Наверху, задалась целью выбесить демона — ты погляди, как звучит! Камикадзе она, эта женщина. «Мне наплевать, кто ты есть, Шесть Эспрессо, но выглядишь просто отвратно, как я, когда Линдси морально меня раздавила». «Тебе нужен этот твой ангел, а лучше — психолог, но ты не пойдёшь ни к тому, ни к другому, поэтому выплесни это хоть в мусорку. Мне. Вашей Мюриэль, кем бы она ни была. Не держи всё в себе, Шесть Э-э… как там тебя. Мистер Кроули». Я, разумеется, ей нахамил и послал её к чёрту — да что она может понять о нас? То есть… ну, может быть, нет, не послал — не ответил ей, выбежал и задымил, и она точно знала, в каких выражениях я о ней думал. Во всех демонических красках. Но нет, я не мог избавляться от скопища чувств, демонических чувств, очевидно, — тогда, когда ангела не было рядом. Я думал, что если напьюсь, то надолго усну, так ведь было — о да, тот XIV век, я его ненавидел, — я точно уснул бы и всё пропустил. Потерял? Злость питала меня, и обида питала меня, потому что я демон. Всё так и должно быть, не так ли? Дымился и не покидал ненавистного Сохо. «Ох, милый… Я счастлив, что ты привязался к ним: к Нине, и к Мэгги, и к Мюриэль — ты полюбил их, как Варлока, Адама, даже Анафему, помнишь? Я рад, что они тогда были с тобой, потому что я… я всё испортил, хотя и спасал человечество. Я всё испортил для нас. Мне ведь следовало быть яснее и мягче, искать в этом споре другие слова. Если выбор — как твой, так и мой — был единственным, а расставание — предрешено, мы могли бы расстаться иначе. Мы столько раз были союзниками между двух огней Рая и Ада, мы тайно встречались, всегда помогая друг другу, но стоило несколько лет насладиться иллюзией полной свободы — и всё развалилось. Прости меня, Кроули. Ах, и ещё: говорить о себе “не уехал ли крышей” не очень корректно; вернее, что “крыша поехала”. Ну да прости мне мою педантичность вдобавок к иным прегрешениям. Если из нас двоих кто и остался собой вопреки всему, после всего — это ты». Так что это совсем не дневник, ты же понял, глазастый? Так, средство от скуки. Дурацкое клацанье по телефону — не думал же ты, человечек, что я, как и ангел, застрявший в веках, тоже буду писать по бумаге?! Пф-ф. Мне просто нечего делать, и… вроде как Ад с Небесами отвяли от нас навсегда. Это даже не то чтобы очень осмысленно — ты же не думаешь в этом копаться на полном серьёзе? Похоже, что я облажался, когда мы… прощались. О не-ет, я не принял бы эту подачку вернуться на Небо и будучи пьяным до чёртиков; я говорил тебе о змее с перьями? Мне не хватило достоинства молча уйти, когда ангел отрёкся от книжного. Что это, если не знак, что единственный за эти тысячи лет поцелуй его ошеломит и заставит… Я видел в его глазах слёзы, и я не горжусь этим — ангел уж точно не должен страдать из-за демона. Плакать. Просить его… Это должно быть не так. Ангел должен расправиться с ним, поразить, а не быть поражённым. Я просто пытался сказать, что… да ради кого-то, люблю его, а поцелуй вышел грубым и односторонним — ещё бы! — и я причинил ему боль. И теперь, когда Азирафель опять рядом, мне хочется скрыться подальше, пока это не повторилось. Не это, конечно, я больше к нему не притронусь, но… Это — любое моё столкновение с ним, любой вред ему. «Ты идиот». «Никаких соловьёв». Мы с ним снова неплохо общаемся, кормим горошком всех уток Сент-Джеймсского парка, обедаем в Ритце и пьём из его многолетних запасов за мир, как и раньше; возможно, что ссора с концами уляжется лет через сто… «Мой любимый. Мы катастрофически не понимали друг друга. Отречься от книжного — это ничто ради нас, ради переустройства Небес и сохранности целой Земли; я не отождествлял его с нами. И я не давал тебе иносказательно знать, что легко могу бросить его, и людей, и тебя, если срок подошёл; это ты, а не я, говорил фигурально, имея в виду нашу жизнь на Земле, а не книжный! Но, Кроули, мне всё равно, где идут и пройдут наши дни: здесь же, в Лондоне, или в каком-нибудь милом и уединённом коттедже (признаться, я изредка думал об этом). Они должны быть — это главное. Мы должны быть. Я простил тебя за поцелуй, потому что ты сделал мой выбор почти невозможным. Ты змей-искуситель, и… я ведь почти отступил и ушёл за тобой. Это было чудовищно больно. Но, знаешь, родной мой, ты даже не поцеловал меня как полагается, а ведь потом мы надолго расстались. Ты мог бы… хм… что ж, ты же демон — и ты мог бы не прижиматься своими губами в полнейшем отчаянии. Сделать это почувственнее и поглубже. У нас была пара секунд, чтобы ты, мерзкий изверг, меня соблазнил, ты бы мог прикоснуться ко мне, где хотел, и не думаю, что Метатрон заподозрил бы что-то неладное. Я оттолкнул бы тебя, но… ох. Знаешь ли, мне стало жарко писать это. Если ты не догадался во время прощания взять всё, что можно, то пусть это станет… инструкцией к действию. Я тебя тоже люблю. Разумеется. Ты идиот, потому что опять изъедаешь себя. И, пожалуйста, я не хочу больше слышать, что кто-то из нас недостоин другого, что мы не равны. Я ведь сам ненароком взрастил в тебе это зерно в своих приступах самообмана и страха. Но ты должен знать, что я очень ценю твою личность, что я доверяю тебе, когда… как в 1941. Ты не подводил меня. Никогда, Кроули. Даже когда я опять делал вид, что ты демон, я ангел, и ты мне не нравишься, то есть терял адекватность. И снова прошу тебя, милый читатель, поверить написанному бывшим ангелом. Это, в конце концов, истина». Мне интересно, где через сто лет будем мы. Там же, в книжном? Применим полчуда и спрячем своё нестарение от всего Сохо, как ангел привык это делать? Не думаю, что захотел бы менять это. Бентли, растения, утки и книжный. И Азирафель. Вот он прямо сейчас пьёт какао, читает Уайльда и странно поглядывает где-то раз в полминуты. Он думает, я ещё злюсь. Или мне, как он выразился, доведя меня до изумления, грустно. Какого-то хрена ему не сидится на месте: на прошлой неделе позвал меня в оперу, а через день поволок в ботанический сад. И на крышу. Он хочет развлечь меня? Нет, я не выдержал позавчера, когда в книжном, как в Бентли, запел старик Фредди. Серьёзно?! Мне хочется просто вернуть себе старую жизнь, неуёмный ты ангел. Не ангел, фактически нет: наши крылья меняются, чёрные, белые перья повсюду, бардак, Нина даже нашла одно прямо на улице. Многозначительно фыркнула, чтоб её… Новые — серые. Полутона и оттенки. У ангела переливаются и отдают голубым, как его же глаза, у меня дождь и тучи. И как нас теперь называть, ангел? Кто мы? «Заснул. Ты всегда мог вздремнуть на диване, запутавшись ли в одеяле, раскинувшись всеми конечностями… Этот книжный — твой дом. И я счастлив, что в нём тебе, кажется, очень комфортно. Когда мы с тобой переедем отсюда (а я возлагаю большие надежды на тот упомянутый выше коттедж), обустроимся, как нам захочется. Книги, камин, крыша, сад. Символично, не правда ли? Сотни растений и яблони. А наверху — больше не Наверху, наверху — только звёзды. Туманности. Погреб с вином, и прогулки на Бентли, и… Я не хотел развлекать тебя, Кроули! Хоть ты и правда немного хандрил, погрузившись в вопрос своей сущности. Мы не должны кем-то быть — только нами. Она подарила нам это бесценное право. Мы — некогда ангел и демон, которые выглядят и существуют как люди. Всё так же способные на чудеса и живущие вечно, но больше не скованные ни враждой, ни начальством, ни чем бы то ни было. Нет, дорогой, мне приходится всё прояснить: это были свидания! Я ведь надеялся, ты поцелуешь меня, поцелуешь ещё раз, хотя бы увидишь, что я хочу поцеловать тебя… “Поговорим?” — “Нет, не стоит”, “Но, Кроули, правда, мы…” — “Брось это, ангел, всё в прошлом”, “Ты мог бы послушать меня хоть минуту!” — “О нет, я смертельно устал от твоей болтовни, возвращаюсь к растениям, завтра увидимся”. Ты меня не избегаешь, но мастерски прячешься. Чувствуешь, где мои мысли, чего я хочу и куда я веду, за версту. Ты не хочешь менять нашей жизни, едва уцелевшей, но, видимо, это единственный выход — а если и он не удастся, я так и скажу тебе посреди улицы. Выкрикну, пусть они слышат. Ты спишь, а я чудом стащил телефон и пишу за тобой (тоже чудом: я не разбираюсь в таких современных устройствах и только сломаю его, если как-то притронусь вручную). Прости меня, если я вторгся в секретные записи. Что ж. Время перекусить и добавить какао. Надеюсь, тебе не захочется развоплотить меня по пробуждении: даже Она не ответит о нашей дальнейшей судьбе, если мы провороним свои корпорации с новыми крыльями. Да. Я закончил. Люблю тебя… ты уже знаешь. И… м-м… многого жду. Подожду в другой комнате, чтобы ты… Азирафель, бывший страж врат Эдема и бывшее княжество. Кто ты захочешь. Твой ангел».

***

Какао с зефирками — рай на Земле, он давно это понял. А Кроули, судя по шороху, встал: вероятно, секунду-другую потягивался, выгибаясь кольцом, как змея, вспоминал, почему и на чём он заснул, открывал свой дневник-«не дневник» в телефоне и… Тут — замирал, раскрывал свои жёлтые-жёлтые, как… эти стены, как Бентли, когда за ней Азирафель, и как солнце, глаза, тут — проглатывал строки, разгневанно-непонимающе-радостный, тут — настигал его, быстро впечатывал в жёлтую стену, и тут поцелуй номер два совершался. Обрушивался. Поглощал их. Он чувствовал этот второй поцелуй на губах: те покалывали, приоткрылись, и вкус шоколада с зефиром был начисто стёрт. Да, он ясно всё выразил, Кроули больше не смог бы его игнорировать, так что, читатель, который за всем наблюдает, вот-вот грянет Сцена… О да. — Ангел? — вот она. Кроули, хмурясь, застыл возле маленькой кухни. Его телефон — ну конечно — был прямо в руке. Почему-то он снова насунул очки на глаза. — Я… уснул. — Да, да, — Азирафель опустил кружку с крыльями, цокнув по гладкой столешнице не без волнения. — Я это сделал. Ты спал, я… прости, дорогой. Я не смог удержаться. — Я знаю, — однако тот даже не думал смущаться, а повеселел; сцена (с маленькой буквы) была совершенно неправильной. Тут уже ангел нахмурился, подозревая, что… — Не устоял, искусил сам себя, получил удовольствие. В этом весь ты, сколько я тебя знаю, так? — Кроули… — Ладно… Пока, ангел. Я загляну в то же время. И, думаю, можем проведать… кого-нибудь. Уток, да. — Кроули! — нет, если тот собирался столь нагло замять это по неизвестным причинам, то Азирафель не намерен был как-то ему потакать. Он излил свою душу, а прежде залез к нему в душу, и что в результате? Они опять не разговаривают. В этих не-разговорах уже утонул поцелуй, утонула их ссора, спасибо большое. — Да стой же ты. — Что? — наконец тот сквозь тёмные стёкла прищурился и изогнул свою бровь. Та могла подниматься до линии роста волос, как и змейка, и… ангел безумно устал не-касаться, не-чувствовать, не-целовать её. — Что происходит? — Взгляни в телефон, — он сцепил свои руки в замок в ожидании. Всё было сказано. — Ангел, я знаю его содержимое. — Да, ты действительно знал, пока я не стащил его! — так он воскликнул, несдержанно и изнурённо. И рыжая бровь — наконец — поползла ещё выше. — Ты что? — Я стащил его. Просто хотел убрать лишнее из твоих рук, он грозил из них выпасть. Он сам загорелся. А дальше… включи его, Кроули, — скорбно взмолил он. И Кроули повиновался. Читатель, следящий за ним, без труда догадается, что было дальше: да, именно в эту секунду он вспомнил, на чём отключился, открыл свои не-дневниковые записи, долго и с присвистом выдохнул и прислонился к янтарного цвета стене, не сводя с этих сильно расширенных записей сильно расширенных глаз. Ангел ждал и боялся, что Кроули скоро прервётся, сбежит от него не без повода или опять задымит и устроит разборки. Но всё, что он слышал, — лишь тиканье старых часов за стеной в задней комнате (вот как сейчас стало тихо). Минуты кончались одна за другой. Было медленно. Нет, неестественно медленно. Ангел вгляделся в фигуру напротив внимательнее: она даже не двигалась. Он подступил совсем близко, встревоженный. Тронул за локоть. И Кроули словно очнулся от оцепенения: бросил свой гаджет подальше, совсем не заботясь о трещинах. Скинул очки (наконец-то!), опять же, едва о них думая. Он так обычно не делал: берёг их, как ангел — пальто, хоть и мог заменить одним чудом. Движения были вслепую и нервными, блеск в глазах — слишком отчётливым… — Если захочешь, я снова станцую, — подал голос Азирафель. — Я не должен был… Но это было последнее средство. Я так не могу больше. — Да ты, сказал, что ты… многого ждёшь, — фыркнул Кроули и незаметно (они притворились, что этого не было, значит, и ты, человечек, забудь это) стёр с лица что-то, что не позволяло нормально смотреть. — Поцелуи, э-э… всё это. — Верно, — и ангел ему улыбнулся. Стоял совсем близко. Они снова не говорили, но знали, о чём сейчас не-говорят. — Я люблю тебя. Впрочем, он должен был произнести это рвущееся отовсюду признание. Кроули дёрнулся. Недемонически яркий румянец разлился по скулам. — Нгк. Да, ты… Ну, ты написал, ангел. Он рассмеялся: — Я много чего написал. Это шло из моей головы: непрерывное чудо. Я даже не смог найти кнопку включения, чтобы его погасить, когда… — Там её нет, только взгляд разблокирует… — Кроули хмыкнул, прищурившись. Бровь не спешила спускаться обратно. — И как он, по-твоему, «сам загорелся», когда я уснул и не мог на него посмотреть? Ангел вскинулся: — Можешь считать, это непостижимо. В конце концов… — Да. Я… э-э… да, ангел. Тоже люблю тебя. Это веками не тайна, но… — Кроули, — проговорил он растроганно. Это последнее, что он сказал, а секунду спустя поцелуй номер два наконец состоялся, как было задумано. Азирафель тут же вплёл свои пальцы в рубиново-красные пряди и не прекратил бы его целовать, даже пусть бы нагрянуло Третье пришествие; Кроули так и растёкся по жёлтой стене, без конца проводя по чужому лицу и плечам с вовсе не подобающей демону нежностью. — Кроули, можно я?.. Если читатель, который глядит на них, небезнадёжен, то он всё поймёт: и о чём спросил Азирафель, и какой ответ был им мгновенно получен. Оставим их наедине, когда галстук, пиджак и жилет уже сняты, рубашки — расстёгнуты, две пары крыльев раскрыты и переплелись в своих серых оттенках. Я знаю, о чём говорю, потому что так ясно их вижу. А если читатель неглуп — он узнает и то, почему телефон, защищённый от всех посторонних вмешательств, впустил к себе Азирафеля: открыл свои тайны, позволил с собой обращаться. Да, ангел был прав: это непостижимо, хотя он сказал это, просто не зная ответа. Но всё, что я делаю, непостижимо. Я вижу и то, что ты хочешь о чём-то спросить, милый смертный. Они переедут в коттедж в Саут-Даунсе и обоснуются там, как обычная пара людей. Они будут гулять по окрестностям и воплотят всё, что было рассказано и упомянуто Азирафелем в чужих телефонных заметках. Они полетят и на Альфу Центавра — совсем ненадолго, на Бентли, из окон которой покажутся космос и звёзды. Они будут вместе, и ты наконец-то своими глазами увидишь финал этой непостижимой истории: пусть и не долгий, как предполагалось вначале, но яркий. Всё кончится, как начиналось, любовью. Однако пока не закончилось… — Ангел, — послышалось снизу. И тот, и другой отходили от… нового, беспрецедентного опыта, не утруждаясь вернуться к одетому виду и не расцепляя объятий. — М? — Азирафель. Как по-твоему, сколько свиданий у нас уже было? — в него впились два жёлтых глаза; нельзя было не утонуть в них. Вопрос дошёл через мгновение. Вот что тот вспомнил. И ангел ответил беспечное: — Я перестал считать очень давно, дорогой мой. И Кроули только уткнулся в его обнажённое, вздрогнувшее от веселья плечо с неразборчивым звуком. И мне стало больше не нужно смотреть и подслушивать. Я улыбалась — как, впрочем, всегда, — продолжая играть со вселенной и снова тасуя колоду.