Пуговицы

«Ты где?»

«Сними лучший номер, с твоим любимым видом на мост»

— Что?

«Закажи поесть»

«Возьми соджу»

«И не ешь без меня, ладно?»

– Хенним? Донсу не нужно проверять сообщения несколько раз; и после того, как он внимательно смотрит на номер, понимает, что он ему знаком. Это, должно быть, был номер того школьника. Точнее, школьника, в котором душа его хена. Не особо задумываясь сейчас, он сразу заходит в какао чтобы забронировать отель; и что-то в его желудке переворачивается вверх дном. Он невольно вспоминает, на что обычно указывают это сообщения от его хена, Дыкпаля. Но сейчас не готов был задумываться об этом ни на секунду. Он был слишком погружен, и мог только следовать инструкциям. Нажимая на кнопку звонка, он ожидает с приятной мелодией ответа, и только работница говорит «здравствуйте» он сразу же сжимает губы в полоску, чтобы мысленно повторить то, что ему нужно. — Номер с большим столиком, двухспальной кроватью, панорамными окнами на реку хан, желательно на мост. Сегодня, две, — он замолкает, чтобы обдумать свои слова, — Одна ночь, но с возможностью продлить. Выслушивая информацию, он кивает, а после отключает связь, без всякой благодарности. Сразу после он сжимает телефон в руках и ожидает; до сообщения о удачном бронировании и снятии пары сотен тысяч вон, ему приходит другое.

«И сашими»

Донсу смотрит на это, немного понурив голову; он так сильно не любит морепродукты, но, тем не менее, рад знать что это, вероятно, Дыкпаль. Ему не хотелось питаться ложными надеждами, поэтому он сразу пересылает сообщение с информацией о номере, и переключается на приложение доставки. Ровно в тот момент, когда он выбирает самую красивую тарелку сашими, его телефон звонит, и на экране светится «Чончоль». Он принимает, раздраженно постукивая пальцем по коленке.

Вы сегодня приедете… —

— Нет, у меня важные дела, — он жмурит глаза, надеясь, что так разговор закончится как можно быстрее, став страшным сном, о котором он и не вспомнит через пару часов, — Отмени все на сегодня, и на завтра тоже.

Что? Но я уже тут, и это встреча с… —

— Отмени! Он отключается, а после вновь смотрит на вкладку с сашими. Все было очень красивым, и он, продолжая листать, просто выбрал один из самых дорогих наборов, но не сильно большой. Он бы не хотел, чтобы его вывернуло от запаха рыбы на встрече. Через минут десять, он оторвался от телефона, и завис. Мир, что был сосредоточен там, в телефоне, медленно отпускал Донсу. Все же, он был не слишком молод и технологичен для того, чтобы так хорошо переваривать долгие сеансы этого технологического ада. Отпуская всю ситуацию, он смотрит вокруг. Мир медленно становится знакомым. Он сидел в подвале гостиницы, за своим привычным, деревянным резным столом. Вставая, он распрямляет складки на рубашке, и надевает пиджак. Чуть дальше, на диване, лежит пальто. Всегда одетый как с иголочки. Невольно он вспомнил о том, почему вообще так одевается. Однажды ему так понравилась одежда, в которого ходил Дыкпаль на собрания банды, что выпросил у него его старый костюм. Он так хотел быть крутым. И его босс никогда не мешал ему в этом. Он купил ему одежду, со словами: «почему тебе так нравятся эти неудобные шмотки?» и Донсу тогда только улыбался, выбирая самые, на его взгляд, красивые пиджаки, и штаны, обязательно со стрелками. После одежды, что ему давали в приюте — а она крайне редко была на его рост — костюмы тройки были совсем не неудобными. Отряхивая лацкан от невидимой пыли, он выходит, и почти сразу встречается с Чончолем. — Отвези меня, — он тянется к карману с ключами, — Хотя нет, я сам. — Что? Донсу! — У меня важное дело, пожалуйста, — он оборачивается, но не сбавляет темпа, — Это связано с нашим боссом. Тогда, несмотря на, казалось бы, указ не преследовать его, Чончоль наоборот поспешил за ним. Свет от лампы в прихожей провожал их по улице до света от уличного фонаря. Закат уже прошел. — Не спрашивай, это не касается Чильсон или Досу. Тогда вопросы в голове Чончоля наверняка перезагрузились, но не сменили свое количество. Что тогда это могло быть? Но и сам Донсу не знал. У него были мысли, но он упорно их игнорировал, понимая, что все это либо издевка, либо какое-то важное дело, которое Дыкпаль передал Ихону, что вернулся в свое тело. Но, возможно, в этом была суть? Ему не хотелось задумываться. Он просто прыгнул в машину и поехал в лучший отель в городе; он прервался только чтобы забежать в круглосуточный магазин за соджу. Он выглядел так грозно, что у него даже не спросили паспорт, хоть и должны. Если честно, он даже не заметил что на кассе стоял Джемин. Он просто осмотрел его сверху вниз, и бросил купюр чуть больше, чем надо. Позже, паркуя машину в подземной парковке, он входит в лифт, встречая работников, и совсем не радужно показывает сообщение о брони, и забирает ключ карту. — Вы заказали сашими в номер, верно? Когда нам сервировать стол? — Ко мне придет гость, — сообщает, после чего не сразу добавляет, — Молодой парень. Постарайтесь держать блюдо готовым, и принести сразу к его приходу. И это тоже. Он протягивает пакет с соджу. Девушка кивает, принимая пакет, и просит работника сопроводить его. Он тяжело выдыхает, смотря в затылок работника. «Молодой парень». Действительно. Почему он все время думает о Дыкпале? Мужчине сорока семи лет, на котором буквально пропечатана судьба бандита, человеке с вызывающей внешностью, андеркатом, горьким парфюмом, отдающем спиртом на вкус. Зачем он так свято верит в то, что его босс действительно переродился в теле мальца? Если честно, он не думал о таком. Уже долго с ним не происходило никакого чуда. Так что он мог верить в то, что так удобно представлялось в его голове, и складывалось в такую картину. Как только лифт сообщил об их прибытии, он медленно, след в след, шел за мужчиной работником. Он словно бы нависал над ним, как туча. И тот, кажется, был напуган. Донсу прекрасно чувствовал как тот немного холодеет и потеет на затылке, и прекрасно это ассоциировал. Самостоятельно прикладывая ключ карту, он входит в номер, после чего сразу же подходит к большому окну, что начиналось от носков его блестящих ботинок, и не закончилось бы даже на кончиках его вытянутых вверх пальцев. Огромное пространство его не так сильно интересовало, как притягательный вид с двадцатого этажа — прямо на реку Хан и разводной мост, что уже светился. Налюбовавшись, он отошел чтобы умыть руки. Все это время его сопровождала темнота. Он включил свет только в уборной, и тщательно помыл руки. Он не долго смотрел на просторную ванную, но отмахнулся от идеи принять душ. Возможно он скоро придет. Босс. Нет. Скорее, его никто не уведомлял о точном времени, и он просто не мог быть на встрече в неподобающем виде. Всматриваясь в собственное отражение, он видел свои аккуратно уложенные волосы, ровный тон лица, узкие темные глаза, губы и… Странную глухую эмоцию. Словно бы он был под толщей воды. И все это было таким чутким сном. Он так сильно не хотел терять возможности быть здесь, присутствовать. Но он даже не знал, к чему так волновался. Все шло правильно. Как минимум, он привык к этому. Единственное, чего он сейчас должен бояться... самого себя. Возвращаясь в номер, он смотрит вокруг; совсем не хотелось включать свет. Ему нравился вид из окна, когда лампы не светили. Решив, что лучше занять место у столика с самым лучшим видом, он медленно обошел стол, рассматривая вид. — Когда ты придешь? Он спросил у самого себя, неожиданно осознав, как хрипит его голос. Немного прокашлявшись, он выдыхает, и закрывает глаза. Обещает самому себе держать себя в руках. Он считает секунды, минуты до того, как кто-то войдет. И когда это происходит, он не размыкает глаз. Свет включается; он слышит шаги. Потом звук тележки. Слышит как шумно ставят что-то на стол. Стеклянное, наверное, соджу? И тихие извинения все того же работника. Когда тележка отдаляется и дверь закрывается, свет тоже выключается. И тогда Донсу, более уверенный и собранный, наконец, открывает глаза. Он готовился увидеть Дыкпаля, что идет к нему, но он видит Ихона, что включает небольшой свет у кровати, бросает на кресло рядом с кроватью куртку, и идет к столу. — Отвлек тебя? — Все хорошо, — он делает небольшой поклон сидя, — Это слишком красивый отдых. — Я узнал, что ты уже заплатил, — Ихон занимает место напротив, сразу же обращает внимание на тарелку сашими, — И ничего не взял себе? Как всегда. Любишь ты на голодный желудок, ничего не меняется даже с возрастом. От этих слов Донсу немного нервничает; ему кажется, что этот парень знает о нем все. Но и он не был идиотом. Он видел что у Ихона красные уши, и каплю пота стекает по его шее. Кто был перед ним? — Стал таким богатым, да? Выбрал же самое лучшее! — Да, — он проглатывает то, что хотел сказать. Открывая бутылку соджу, он наливает, придерживая одной рукой. — Тц, — Ихон улыбается, уминая еще несколько кусков, — Один на один ты мне не аджосси, понял? И вообще. Он с шумом кладет палочки на стол, и укладывает руки на колени, растирая. Взгляд Донсу был внимательным. Он был готов напасть. — Не хотел пугать тебя. Ихон машет рукой перед собой. — Что тебе нужно? — Я, — Ихон задумывается, смотря в сторону, — Думал, ты проигнорируешь мои сообщения. Если честно, они оба так думали. С того разговора, за тремя бутылками соджу, прошло достаточно времени. И Донсу был недостаточно пьян, чтобы забыть такую деталь, как скорый уход души Дыкпаля из тела Ихона. Но сейчас, он был здесь. Донсу не нужно было вглядываться и искать, чтобы узнать, кто перед ним. Он просто поддавался тому, что происходит, не в силах искать всему происходящему оправданий. Он вел себя как идиот только первое время, яро отрицая такие сверхъестественные вещи, как перемещение душ. Сейчас… Все это не казалось таким странным. В чертах лица парнишки было не так много, чтобы вникать. Это была короткая прическа. Круглые глаза. Тонкие губы. Молодое лицо, на котором не было шрамов. Чистое, не особо загорелое лицо. Шея. Кадык. Он все время двигался, так как Ихон, кажется, хотел съесть всю тарелку сашими разом. — Помою руки, — уведомляет, залпом выпивает чашку, и встает, как старик, оперевшись о колени, — Убери, чтобы не мешал запах, и иди мыть тоже. И Донсу, глупо моргая, делает все сразу. Убирает рыбу, которая, к счастью, не будет мозолить ему больше его обонятельные рецепторы, в холодильник. После спешит мыть руки, замечая, что Ихон стоит там, и смотрит в зеркало. Он смотрит туда так же, как Донсу смотрел несколько минут назад. Внимательно, и как под толщей воды. Не высказывая каких либо эмоций. — Как хорошо быть молодым, — он поворачивается лицом с Донсу, указывая на свое лицо, — За что мне это? А? И Донсу, по мышечной памяти, аккуратно касается костяшкой чуть выше брови своего босса, там, где… Где никогда не было шрама. Но он должен был быть. — Тебе, наверное, не хочется быть здесь с телом какого-то школьника, да? — он усмехается, двигаясь к кровати, — Надел на себя сто слоев. А сколько пуговиц. Донсу хотел было сам, но Ихон оттолкнул его руки. — Раньше, — он расстегивает пальто, и быстрым движением скидывает его с Донсу, тянется к пиджаку, — Когда ты просил мой костюм, я каждый день застёгивал и расстегивал тебе пуговицы на рубашке. — Я тогда спросил тебя, зачем тебе вообще эти огромные руки и пальцы, если ты ими не умеешь пользоваться? — пиджак поддался так же быстро, но сейчас, на рубашке, Ихон застыл, — И ты сказал, что ты будешь стараться из всех сил. В девятнадцать лет, учиться застегивать пуговицы! Ты так любил все красивое, Донсу. Красивые костюмы, места, и красивых мужчин. Айгу. Я не хочу тебя заставлять. — Нет, хенним, — он сразу же тянет руки к плечам босса; и вот они не стали ниже или выше, они были такими же, — Вы всегда были моим примером. — Но я не был красив? Ты так часто убегал в клуб другого района и мне казалось, что я тебя пугаю своим видом. И Донсу, что до этого был и правда, как под толщей воды, неожиданно заулыбался. Его глаза начали краснеть от слез. Он видел, как на лицо Ихона… Нет, на лице его босса появились ямочки от улыбки. Он поймал себя на мысли, что так давно не видел этой улыбки, обращенной к нему, а не к кому-то другому. Сжимая рубашку своего босса, он тянет ее, не задумываясь о том, что ее лучше расстегивать; и скоро встречается все с тем же успокаивающими руками, что отвлекают его, и не дают двигаться дальше. Руки его босса, приятные, теплые руки. Он никогда не задумывался о том, правильно это или нет. И не только касательно этого самого момента, когда его рубашку расстегивает девятнадцатилетний парень. Он не думал об этом и тогда, когда ему самому было девятнадцать лет. Если бы он подумал об этом, как о чем-то неправильном, он бы давно удрал от него, и продолжил скитаться по улицам. Но ему так повезло встретить своего босса. Человека, который понимал его. Человека, что сейчас стоял перед ним, но почему-то не был покрыт шрамами, как раньше. Не был усеян морщинами и складками, как должен. Да сам Донсу был ближе к этому, чем его хенним. И это вызывало у него слабую панику; ту, что появлялась каждый раз, когда он оказывался безоружным под взором этих уверенных в себе глаз, что готовы были съесть его живьем. Как только с пуговицами было покончено, он лег на кровать спиной. — Ты уж извини, я не смогу быть таким, как раньше, — Дыкпаль усаживается между раздвинутых ног Донсу и привычно быстро разбирается с его ремнем и штанами, отбрасывая их, — Тебе нужна подготовка? В этот момент Донсу вспомнил, что ему и вправду она нужна. — Да, я, — он подтягивается ближе к подушкам и прикроватным тумбам, где точно должно быть то, что ему нужно, — Сам. — Конечно, — Дыкпаль, в своем довольно молодом теле, не менял привычек, — Тогда я подожду. Он скоро встает с кравати и идет к столу, где было соджу. Вообще, ему повезло, что это тело было устойчивым к алкоголю. Если честно, без него его жизнь была бы немного хуже. Например, если бы он не находил себе оправдания в виде соджу, и смотрел на то, как красивый, длинноногий мужчина, лежит в его кровати, то он бы сгорел от возбуждения. А так, он сгорает от него же, но прикрываясь соджу. И пока еще в уме. Вообще. Мысли об этом зацепили взгляд Дыкпаля о одеяло, что странно обернулось вокруг ноги Донсу. — Ты что, стесняешься меня? — он смотрит серьезно, прожигая взглядом, — Убери одеяло. И Донсу медленно откидывает его ногой. — Сними рубашку, — он наливает себе стакан, — Или тебя нужно раздевать? Тихое копошение было привычным; все же, в Дыкпале было превосходство, и ни Ихон, ни Донсу не хотели, чтобы оно исчезало. — Положи подушку под себя, — он указывает рукой, в которой держит чашку с соджу, — Я не вижу. И этот низкий голос, слегка сбивающий Донсу с мысли, заставляет в первую очередь подчиниться. Он подкладывает подушку, и так его ноги с большей легкостью задираются вверх, раскрывая его. Не было никаких слишком интимных подробностей в том, как красивые длинные пальцы Донсу удовлетворяли себя; подготавливали в привычно спокойной манере. Все внимание Дыкпаля привлекали ноги Донсу. Он заметил их еще тогда, в первые дни, но не был слишком наглым в том, чтобы сразу лезть к мальчишке. Но те щиколотки, что тогда выглядывали из-за коротких для высокого стройного тела штанин, сейчас прекрасно висели в воздухе. Наверное, в нынешнем теле у Дыкпаля было немного меньше выдержки, и он, не дожидаясь умоляющего стона, подошел к кровати сам. Забрался, стоя на коленях, и подтянул ноги к себе. Он сразу поцеловал щиколотку. — Ошибся, — тихо сказал, потирая руками лодыжки, и теперь тянулся с поцелуем к той, на которой был шрам, — Прости. Он извинялся перед этими ногами досадно часто. Сжимая в руках красивые ноги, он никак не мог привыкнуть шраму. Тот опоясывал ногу как светлый браслет, и прекрасно прощупывался. — Хенним, — Донсу было неловко, но еще тяжелее ему было от того, как близко был его босс, — Я хочу дотронуться. И Дыкпаль, медленно проводя взглядом от лица мужчины к его руке, что уже тянулась, но все еще не касалась, медленно отстранился. Он не знал, как отреагирует… Он мог только чувствовать, что был на пределе, свойственном девятнадцатилетнему. Спуская штаны, он вздохнул; конечно, ему придется поработать с этим. Закинув обе ноги Донсу себе на одно плечо, он обхватил их одной рукой. — Красиво. Донсу говорил, немного надув губы от удивления; он так привык за одиннадцать лет к Дыкпалю, что сейчас, в его новом обличии, чувствовал, как угли крутятся в его животе. — Выглядишь отчаянно. — Я? Донсу не придавал значения тому, какую интонацию использовал, просто хотел попробовать это. Знал, что немного темная и красная плоть перед его глазами, она была чем-то новым. Невзирая на то, что он так и не получил ответа, он мягко касается ствола пальцами, и едва касается головки. Совсем немного ждет перед тем, как положить его на руку, и «взвесить» вместе с яичками. Он улыбался этому; весьма неожиданно. Лежа, это, правда, выглядело для него не так. И он, вытаскивая ноги из хватки Дыкпаля, прижал их к себе, а потом опоясал ими талию своего босса. Он был таким легким, и так просто упал не него, едва успев выставить руки перед собой. — Босс, ты такой легкий, — он задорно улыбался, обнимая руками за плечи, — Может, ты еще и быстро кончишь? — А тебе так нравится быть втраханным в матрас? — развратные слова звучали так хорошо этим низким голосом, – Или, что, ты отменил все дела на два дня вперед? М? Что верно, Донсу? Он чуть отстраняется, чтобы взять один из презервативов, но Донсу перехватывает его, и, контролируя ситуацию, разрывает пакетик. Капля смазки падает ему на грудь. — Ты так злишься, — он хитро щурит глаза, распределяя презерватив по всей длине, что скоро должна быть внутри него, — Такой красный. — Издеваешься? — От еды тебя не тянет в сон? — он снова смыкает ноги за спиной парня, — Малыш? Дыкпаль смотрит в чужое красивое лицо; ему так нравится этот маленький наглец, и его напыщенная уверенность. Он любит смотреть на него, улыбающегося во все тридцать два; у него красивые зубы и милые нижние веки, скрывающие темные глаза в момент улыбки. Они еще красивее, когда он утопает в чувстве беззащитности. Но только когда он в его руках. Сейчас же будет первый раз, в новом теле, когда он увидит Донсу таким. Он медленно направляет головку члена в хорошо подготовленное отверстие. Мягкое, пухлое колечко мыщц сразу принимает его, но крепко сжимает. Все это время Дыкпаль смотрел на то, как хитрое и уверенное лицо Донсу, медленно но верно становилось растерянным, а дыхание терялось. — А у тебя голова не кружится от голода? Он едва заметно толкается, внимательно смотря на красивое личико; кажется, он и в правду не сдержится, и быстро кончит. Даже Донсу это чувствует, когда все внутри пульсирует в такт к члену. Дыкпаль сжимает красивые ноги вокруг себя, гладит, бессовестно оставляет мелкие следы царапин и красные отпечатки пальцев. Толчки стали уже не такими поверхностными, «прощупывающими» и теперь каждый толчок сопровождался мелкой дрожью бедер у Донсу. Движение становилось размашистым, и сладкие шлепки стали четче, сильнее; даже кровать содрогалась от настойчивости. Донсу утопал в приятном чувстве наполненности; и его член стоял, но пока еще не просился, только едва капал от обильного воздействия изнутри. Это было быстро и красиво; из уст с каждым толчком вылетали тихие стоны. Тела изнывали от жара так быстро. Толчки, приятные, все более ритмичные, стали тише; дыхание стало ленивым. Тихий смех Донсу, и капельки слез, что он утер своим кулаком, стали для Дыкпаля усладой для глаз. — Ты правда кончил? Он чуть толкается навстречу, оставляя обмякший член внутри. — Ты слишком красивый, — оправдывает себя, и свое не особо терпеливое тело, — Но спасибо, что греешь меня. В ответ Донсу только тянется с ленивыми мелкими поцелуями. Ему не хватает дыхания, чтобы собраться и поцеловать его; если честно, немного смешно. — Напряги свой желудок, — Дыкпаль гладит руками чужой живот, не особо надеясь, что почувствует так свой член, — Вот так. И мажет костяшками по телу в ленивом, сильном массаже. Он проходится по его ногам, животу, бокам, и по груди. Он так любил тело Донсу. Оно было красивым. Невероятным. Сейчас, смотря на него сверху вниз, он не имеет сил оценивать его красоту. Начиная с едва красного, покрытого испариной кончика носа, и заканчивая кончиками пальцев ног, неуместно красивыми в его глазах. После он распускает кулаки, удовлетворившись красноватым следом, отметинами, и ладонями мажет по груди. Он сжимает его грудь, массирует, и тяжело выдыхает. Он знает его от и до, и едва касается сосков запястьями. Он знает, что тот чувствителен; и делать ему больно в такой момент своими мозолистыми руками, это себя не любить. Крутит мягкой кожей запястий по самым пикам, вырывая чужие вздохи. Все это заставляет тело под ним изнывать и ерзать, в надежде продолжить. — Хенним, — он хочет что-то попросить, но пока еще не знает, что, — Пожалуйста! Но его босс знает что ему нужно. Склоняясь обратно к нему, он держит его лицо, медленно поглаживая виски и любуясь. После, он прикладывает большой палец к кадыку и медленно, ритмично давит. — Ты так сильно хочешь продолжить, что сжимаешь меня и елозишь бедрами, — он смотрит ему в глаза, играясь с кадыком, — Я давно не видел тебя таким отчаянным. Поработай для меня. Он прильнул к его телу ближе, и коснулся губ. Они, наконец, слились в поцелуе. Это было мокро, с множеством мелких поцелуев и вздохов. Словно бы они так много хотели рассказать, но никак не могли дорваться друг до друга. Дыкпаль уже чувствовал, как его стояк вновь оживал прямо внутри Донсу. У последнего внутри переворачивались жаркие угли от того, как стремительно в нем увеличивался член. Его, уже привыкшее к одному размеру, колечко мышц, напряглось и настойчиво пульсировало в ответ на неожиданное растяжение. И толчки возобновились, сразу же с спешного, задыхающегося темпа. Донсу не мог продолжать целоваться, и скоро стал стонать, отвлекаясь от поцелуев. Единственное, что осталось таким же нетронутым во всем этом беспорядке, это взгляд Дыкпаля. Он наслаждался видом. Каждый толчок давался ему с легкостью благодаря нему. Он продолжал, и его бедра неслись в адской гонке за самым сладким чувством. Мокрый, красный, сломленный Донсу. Это то, что он любил в своей жизни больше всего. Он чувствовал себя таким влюбленным, когда смотрел на эти растерянные глаза. И понимал, что он только его. Скорость невольно становилась быстрее. Он был все грубее, и они оба чувствовали, как все напряглось. Донсу, уставший сжимать простыни в надежде на поддержку, взялся одной рукой за затылок Дыкпаля, а другой за его лицо. Он смотрел на него, в прострации, и видел старого Дыкпаля. Он касается его кожи, его глаз, ресниц, гладил его шрам над глазом, пока тихо сгорал от переполнявшего организм возбуждения. Он кончил, смотря на него, и сладкая судорога свела его; ноги подтянулись ближе, позволяя принимая больше. Сладкое чувство не уходило, пока член внутри него продолжал задевать чувствительные точки, изнемождая их. И Дыкпаль следовал за ним, охотясь за моментом. Они были голодными друг до друга. И смотрели без капли стыда. Словно бы за ними подглядывала только богиня любви, подталкивающая их к этому. Когда, наконец, Донсу почувствовал пустоту внутри, он ощутил голод; но от этого только приятнее растянулся, надеясь, что судороги внутри чуть продлят его удовольствие. — Как котенок. Тихо сказал Дыкпаль, упавший на кровать сбоку от него. — Я так рад, что ты вернулся, хенним, — он растягивал каждую конечность, сладко улыбаясь во все тридцать два, — Мне казалось, тогда все закончилось. И в этой улыбке было что-то тяжелое, трагичное. То, что также отразилось на его волосах десятком седых волос. Он пережил смерть своего близкого, а сейчас был с ним. И если это был не рай, то что? Донсу было хорошо, но он быстро остывал, когда смотрел на спину Ихона; тот сидел на кровати, готовился встать в привычно старческой манере. — Ты не останешься? Ихон обернулся, надеясь увидеть что-то важное. Но Донсу даже не смотрел на него; он лежал на локтях, закрыв глаза. Тогда у Ихона просто не хватило выдержки остановить руку, что так хотела погладить светлые, точеные плечи и взмокшую спину. — Я так долго помогал этому парнишке, — он гладит младшего… хотя, сейчас старшего, по волосам, — Мне казалось, будет правильным, что я не буду строить для вас всех ложных надежд. Было бы жестоко появиться после того, как я так вас бросил. — Разве он не хотел счастья с тем парнем? — Он попросил приглядеть за ним, и ушел, – Ихон ущипнул Донсу за щеку, и потянул, — У этого парнишки было слабое сердце. И его рука, что мягко гладила место, что сама и ущипнула, покрылась влагой. Маленькая слеза коснулась рук Ихона, и последний сразу стер ее с красивого лица. — Я всегда буду с тобой.