О свойствах чернильных рукописей

Он находил в переписках свою особую романтику. Возможно, только в этой конкретной, но не признавался самому себе. Говорил, что любит запах пергамента, чернил, скрип пера. Чигири любил каллиграфию, он любил старые перья из запыленных ящиков своей семьи, любил выводить ими линии, гордо выпрямив спину и уперевшись твердо подошвами сапог в пол.  Во времена, когда уже появились телефоны, в двадцать первом веке, Чигири Хёма все еще любил обычную почту.  В детстве мечтал как-нибудь попасть в далекое время, когда, — несколько столетий назад — все тоже общались именно так.  Переписки для Чигири Хёмы были определены в отдельное место в сердце. Возможно, только эта конкретная.  Он стоит перед небольшой коробкой сладостей и побрякушек. Его сердце бьется непростительно быстро, когда он разворачивает конверт. В груди что-то сжимается в ожидании, ноги будто немеют и он опускается на ковер, начиная читать.  «Мой дорогой Хёма» Щеки вспыхивают и он зависает на первой строке. Чигири с его любовью к книгам и первой космической скоростью чтения не может никак сдвинуться с этих трех слов, чувствуя жжение на лице. Становится сразу то ли жарко, то ли холодно. Он не особо понимает.  «Если ты, конечно, не против такого обращения»  Во всех письмах, что он раньше получал, отправитель называл его только по имени фамилии, переодически добавляя «уважаемый», будто издеваясь над его сердцем. И обращался не иначе, чем на «вы». Чигири просто охуеть, как не против.  «Честно говоря, я долго ломал голову над тем, что положить тебе в этот раз» «Честно говоря», — хмыкает Чигири. Честно — это же второе имя Кунигами Ренске. Он разворачивает письмо до конца, и оно оказывается удивительно длинным. Без единой помарки. «Сколько же времени ты угробил», — думает его дорогой Хёма, у которого сердце, кажется, сейчас разорвется.  «Ты говорил, что хотел купить тот набор кистей, поэтому я выбрал его. Честно говоря, недавно я купил еще кое-что дорогое, что ударит по моему карману. Но об этом позже. Надеюсь, мое письмо успеет дойти до того, как ты сам это увидишь. Хотя, даже если нет, ничего страшного.  Хотел тебя порадовать. У нас в хоккайдо выпал снег. Ты должен когда-нибудь сюда приехать, тебе точно понравится. Хотя довольно холодно. Я пишу в феврале, но письмо, наверное, придет уже в начале марта. Я бы хотел увидеть твое лицо, когда ты его дочитаешь. Только не забегай вперед.  Кладу тебе еще одну сережку. Она, конечно, одна, но мне захотелось, чтоб была у тебя. Я ее сам сделал. Недавно.  Хёма, я бы долго мог говорить о мелочах, но это мы можем обсудить и в чатах, верно? Я боюсь, мне не хватит бумаги написать то, что я собираюсь.» Чигири медленно сходит с ума, бегая глазами по строчкам. Хочется сразу перейти к последнему абзацу, но он терпеливо вытягивает из конверта второй лист. Он ведь попросил.  «Хёма, ты мне нравишься»  Чигири задыхается и хватается за футболку, комкая там, где разламывается от чувств сердце. Он глупо хватает ртом воздух, забывая, как нормально дышать, и лихорадочно думает: «это же оно, да? оно?» Хёма пялится на дурацкое «好き», выведенное слишком аккуратно, несвойственно ему, и ненавидит японский за то, что для дружеской симпатии и влюбленности Кунигами мог бы использовать одно и то же слово. Чигири глупо смеется, закусывая губу, и снова задыхается, когда переходит на следующую строчку. Подумать только, Ренске выделил для этого отдельную строку.  «Это то, о чем бы ты мог подумать. Я не пишу, что люблю тебя, потому что скажу это при встрече, и ты меня не остановишь, даже если попытаешься.  Я знаю, Хёма, ты говорил, что не поверишь, если тебе кто-то признается. Честно говоря, я бы хотел быть исключением из этого правила. Может, не сразу, но я все еще хочу увидеть тебя и сказать это вслух. Хотя я не знаю, смогу ли. Даже сейчас у меня от волнения трясутся руки, представляешь?» Он представляет. У Чигири пальцы подрагивают, он очень хорошо представляет. Будто видит Ренске в его любимой толстовке, ручкой царапает это на бумаге и тоже, наверное, идиотски улыбается. Чигири хотел бы в это верить.  «Хёма, я до сих пор не придумал, как это достаточно чувственно написать. Пытался, но серенады — не мое. Я не ты и я не такой начитанный, не умею разжевывать текст по кусочкам.  Я совру, если скажу, что мне не будет обидно получить отказ. Знаешь, Хёма, мне очень нужно тебя вот прям сейчас обнять. Чтобы точно показать, что ты для меня значишь. Закончу на этом.  Твой Ренске.» В комнате висит тишина, будто письмо было проклято и отняло у Чигири голос. Он пялится в лист, не перечитывает, просто смотрит. Просто нравится смотреть на его почерк, касаться бумаги, которой касался он. Хёма прижимает лист к груди и продолжает улыбаться.  Хёма достает телефон из кармана и не может ничего из себя выдавить. Дрожащими пальцами пишет и отправляет: я получмл письмо Быстро исправляет сообщение. Видит, как оно тут же помечается прочитанным и глупо краснеет. Жмурит глаза. Телефон в руках вибрирует.  и что думаешь? думаю, что если ты не выполнишь то, что задумал, я ударю тебя Чигири почти слышит смех по ту сторону экрана. Они часто созваниваются и он изучил механический голос из динамика вдоль и поперек.  не волнуйся  я выполню я  буду ждать, ясно тебе? ясно!  но можешь не ждать Сердце Чигири останавливается. Не ждать? Кунигами выходит из сети. Хёма думает, что он противоречит сам себе и нервно обнимает колени. в смысле? Музыка, которую он слушал все это время, останавливается, когда наушник падает и теряется в волосах, но он все еще ее будто слышит.  ты же дома? дома тогда хватит меня игнорировать ты о чем? Он слышит назойливый стук. Стук, перезвон, но вдруг понимает, что это не музыка, а долбанный дверной звонок. В голове что-то щелкает, проносится глупая надежда, и Чигири — раскрасневшийся, в одной огромной рубашке и домашних тапках — спешит ко входной двери. Прислоняется к ней сначала лбом, охлаждается металлом, пытается себя успокоить, а потом дергает ручку на себя и замирающим голосом произносит: — Было открыто.  Чувствует сразу слишком много — ненавязчивый запах духов, родное чужое сердце, рука на талии, широкое плечо.  — Лучше закрывай дверь, — слышится под ухом и Чигири перестает думать, будто растворяясь в тихом голосе.  — Хорошо, — выдавливает он и сам прижимается ближе, чуть ли не роняет его на пол подъезда, втягивает носом воздух и закрывает глаза.  Всегда нуждающийся в тактильном контакте Чигири нуждался и в этих объятиях. Он ухватывается за ту самую любимую толстовку Кунигами, его щеки все еще пылают, губы искусаны, а Ренске удерживает его почти без усилий, забирается пальцами в волосы и дает на себе повиснуть.  — Может, пустишь внутрь? — спрашивает, а Чигири снова млеет от этой дурацкой мягкой манеры речи. — Эй, Хёма.  — Неси меня. Не хочу двигаться, — он не врет, срывается на шепот и просто продолжает впитывать родное тепло. Его щеки все также горят огнем, Чигири по прежнему глупо улыбается.  А потом удивленно охает, когда Ренске действительно, черт возьми, подхватывает его под колени и несет в квартиру. Кунигами осторожно ставит его на пол и закрывает дверь, все также не убирая одной руки с талии.  Второй рукой немного давит на макушку, чтоб перевести внимание на себя. Его собственные щеки слегка розовеют, а улыбается он так мягко, что Чигири готов выть.  — Твое… обещание, — запинается он и пытается не отводить взгляд, не закрывать глаза от блаженства, когда Кунигами осторожно массирует кожу головы.  — Я… — Ренске замирает, пока заправляет длинную прядь за ухо. Блять, у Чигири даже уши от смущения красные. Очаровательно. — Хёма, я люблю тебя, — его улыбка становится чуть шире и он зарывается носом в волосы, прижимает так, что ребра скоро треснут, а Хёма глупо улыбается.  Дышит Ренске в шею, чувствуя, как там бешено быстро бьется кровь. Комкает пушистую толстовку пальцами.  — И я.  Кунигами чуть отодвигается, чтоб посмотреть вниз, но Чигири не поднимает голову. Ренске не успевает ничего сделать, когда его обнимают в ответ только крепче, слышится тяжелое дыхание, Хёма вжимается в него всем телом, будто всю чертову жизнь ждал этой встречи. Хотя почему «будто»? Когда Чигири поднимает голову, его глаза оказываются немного покрасневшими — слез нет, но он явно по-идиотски сдерживается, чтобы прямо здесь не зареветь от радости, будто маленький ребенок. — Можно я..? — Все можно, — перебивает Хёма, шмыгая носом и широко улыбаясь.  Кунигами касается губами лба, приподнимает его лицо одной рукой, целует в нос, в щеку, в уголок губ, оказывается везде и сразу — под рубашкой, за ухом, в сердце.  Ренске лишь на миг замирает, засматриваясь, а потом припадает к губам, до невозможного неловко краснеет щеками, но продолжает целовать. Он нежный, мягкий, от него в груди все трепещет и Хёма пропускает его под самые ребра, меж губ, тянет его лицо на себя, будто Кунигами может исчезнуть. Кунигами же в ответ ведет пальцами по позвоночнику, — Чигири возмущенно мычит, пытаясь дать понять, что это запрещенный прием, — чешет за ухом, будто маленького, хрупкого котенка.  — Ты… — Хёма сам не знает, что именно хочет сказать, но тычет в чужую грудь пальцем. Чувствует, как там колотится сердце.  — Я?  — До ручки меня доведешь, — ворчит Чигири, а потом еще тише дополняет: — своей идеальностью, чтоб тебя.  Хёма сам его целует, закрывает глаза, трепещет ресницами, смеется в губы и снова целует. Чигири неумело кусается, а Ренске гладит по голове, чмокает в скулу, спускается в шее и тычется в нее носом, обхватывая так, будто это огромная плюшевая игрушка.  — Ты еще красивее, чем я думал.  — А ты похож на огромный одуванчик.  По прихожей разносится смех.