От Paris до Nice

      — ...Как у тебя дела? — когда Мишель завалилась в номер отеля, было уже далеко за полночь. С огромными папками документов в одной руке, с ключ-картой в другой, с телефоном, зажатым меж ухом и плечом, а главное, до безумия уставшая. Добивала сверху ещё и противная жара, присущая непосредственно Югу Франции, в то время как в Париже температура оставалась большую часть времени достаточно комфортной, не поднимаясь выше двадцати трёх градусов. Впрочем, даже так Мишель приходилось наносить по двадцать слоёв солнцезащитного крема и носить очки с той же функцией на постоянной основе — лето и альбинизм вкупе с тонкой, нежной кожей истинного аристократа просто несовместимы. — Эй, ты здесь? — глубокий, но неуместно задорный голос Урсулы снова звонко режется из динамиков в те секунды тишины, в которые француженка захлопывает за собой дверь с болтающийся на ней табличкой «Ne pas déranger», а после вставляет пластиковую карту в специальный замок. Да будет свет.       От громкости чужого голоса д'Эстре морщится, пока вся та кипа самых, конечно же, важных документов в её жизни с глухим грохотом падает на пол. Правая рука тут же обхватывает телефон, слегка убавляет громкость.       — Да... М-м... — блаженное мычание само срывается с алых губ вместе с облегчённым вздохом, стоило Мишель скинуть с ноющих ступней дурацкие чёрные туфли. Нет сил даже поставить их нормально, посему оставляет небрежно валяться рядом с бумагами, переступает через них и, пройдя в глубь просторного светлого номера, незамедлительно ныряет в ванную.       — Так как твои дела? — немка повторяет вопрос. Мишель раздражённо, почти капризно фырчит:       — А сама как думаешь? — она готова поклясться, что Калленберг после этого развеселилась только сильнее. А лицо Урсулы ведь действительно расплылось в самодовольной, но добродушной улыбке. Всё же, она рада, что её девочка ещё способна дерзить, показывая зубки, а вместе с ними отнюдь не лёгкий характер. При этом сама Урса была не менее несносной, особенно в силу своего идиотского чувства юмора, часто просто неуместного... Телефон между тем кладётся на край раковины, совсем рядом с душевой кабиной, и включается на громкую. — Я устала... — ещё немного помолчав, роняет Мишель, и улыбка женщины приобретает победный оттенок. Прикрыв на мгновение зелёные кошачьи глаза, начав лениво стягивать с себя уже надоевшую за целый день беготни одежду, которая точно также остаётся лежать на графитном кафеле, циничная д'Эстре решает оставить вместе с ней и свою прикипевшую надменную маску. Ведь нагое тело куда притягательнее для тех, кто любит. — Почему я вообще должна разбираться с делами в регионах? Особенно в департаментах! Этими огромными скоплениями бумаг должны заниматься префекты, а не я, — под конец Мишель уже была готова завыть от безысходности, но гордость-таки оказалась выше этого, поэтому девушка обошлась лишь тем, что злобно швырнула лифчик да топнула босой ногой. И пусть кто-то только попробует заявить после этого, что французы — те ещё лентяи. Мишель самолично вдарит этому человеку по лицу самой тяжёлой из папок.       Смешок по ту сторону трубки Францию в восторг явно не приводит, она хмурит белые бровки.       — Ты что... Смеёшься надо мной? — француженка шипит это так обиженно, что с губ прусски на какое-то время даже пропадает всякий намёк на улыбку. Что там было про чувство юмора...?       — Нет, что ты, Мишель, — Пруссия начинает пылкие попытки оправдаться, а с худых ножек пока сваливаются трусы. Д'Эстре оглядывается на отражение своего худого, хрупкого, удивительно гибкого тела, сквозь белую кожу которого очаровательно выпирают косточки. Но, не слишком-то долго, пускай и оправданно, любуясь собой же, заходит в душевую кабину, прикрывает стеклянную дверцу и включает душ. — Ты... В душе? — кажется, что Калленберг несколько удивлена. — Я тебе не мешаю? Могу перезвонить позже, если хочешь.       Ей отвечают, не задумываясь:       — Нет, — приходится говорить громче, чтобы уставший голос был слышен сквозь шум воды.       — Как скажешь, — отлично заметно по интонации, что Урса повторно заулыбалась, также то, как она оживилась. И даже уголки губ француженки, смывающей макияж, легко дёргаются вверх, а в грудной клетке разливается уютное тепло. Потом она задирает подбородок, непослушная вода бежит по лебединой шее вниз.       — А как прошёл твой день, Урсула? — о, немку по нескольку раз спрашивать не нужно. Она во всех красках расписывает очередной проведённый в Париже, в их квартире Мишель, день, особенно акцентируя внимание на том, естественно, что уже привычно оккупировала кабинет д'Эстре. Последняя пока успевает натереть субтильную кожу душистым гелем для душа, смыть его, выключить воду и, негромко шлёпая мокрыми ногами, покинуть кабину. Затем снять с ближайшего крючка махровое полотенце. Под конец рассказала Франция уже и вовсе кутается в халат. Жаль, что не в шёлковый, который терпеливо ждёт её дома, но сойдёт и так.       Надо сказать, что и настроение к этому моменту становится лучше, состояние в целом — более расслабленным. Остаётся лишь гадать, что оказало на нарцисстичную аристократку такой эффект: горячий душ или голос любимой немки... Которая, к слову, выговорившись, удовлетворённо замолкает. Телефон легко подхватывают изящные пальцы, приближая микрофоном близко к тонкой полоске светло-розовых губ, более не скрытой под слоем яркой помады.       — Я скучаю, — выдыхает тихо, но отчётливо. И у прусски, буквально вжавшей в ухо смартфон, сердце взволнованно пропускает удар.       — Я тоже, — д'Эстре невольно вздрагивает: голос Урсулы теперь звучал ещё ниже, ещё глубже, обволакивая хрупкую французскую фигурку. И был он уже не таким весёлым, но... До безумия мягким, что совершенно не свойственно своенравной вояке. — Мишель. Ты можешь кое-что сделать для меня? — каждое слово звучит твёрдо, походя на чеканный военный шаг в строю, но всё-таки просяще. Не встретив сопротивления по ту сторону, прусска позволяет себе продолжить: — Пожалуйста, — делает на этом слове акцент, — выйди из ванной и выключи свет во всём номере, — Франция, сама того не замечая, подчиняется и вторит словам немки. Даёт знать вскоре, как только единственным источником освещения остаются разноцветные непослушные огни с улицы:       — Выключила, — ловит себя на мысли, что усталость потеряла прежнее значение. Ведь когда Калленберг говорит с ней так... Для д'Эстре весь остальной мир сыпется, теряет свой первозданный смысл. Важными остаются лишь женский голос, звучащий из динамиков, и лёгкий жар, струящийся по чистому телу.       — Хорошо, — довольно урчит. Урсула слишком хорошо изучила привычки француженки, чтобы иметь возможность продолжить без капли сомнения: — Теперь иди в кровать, развяжи халат...       Франция действительно заваливается на постель, кладёт подле уха телефон, раскидывает полы плотной ткани... А краем глаза ловит лежащего на краю огромного плюшевого медведя. Он превратился в своеобразную замену немки, с которой Мишель привыкла делить своё ложе. По ночам облеплять это сильное тело, закидывать на него ноги и невинно пускать слюни в плечо... Заснуть без этой надоедливой бунтарки рядом стало почти невозможно.       Только вот Калленберг об этом медведе знать не обязательно хотя бы потому, что её новые нелепые шутки никто слушать не собирается.       — Коснись себя, Мишель. Коснись своей груди так, как это делаю я.       Урсула действительно жалеет, что не видит, как бледные щёки и кончики очаровательных ушек ужасно густо краснеют. Как д'Эстре, неописуемо нежная и крайне чувствительная под своей сброшенной высокопарной маской, впервые так неуверенно, самыми кончиками пальцев трогает своё тело, открывая его для себя будто бы заново. Но зато Пруссия прекрасно слышит судорожный вздох — это длинные красивые ладошки осторожно и поначалу нерешительно притронулись к небольшой упругой груди, медленно, щекотливо очертили её контуры, чтобы затем резко, но по-прежнему мягко смять, пропуская через пальцы мгновенно затвердевшие соски.       Мишель запрокидывает на подушках голову, закрывает глаза. Полностью отдаётся ощущениям — ей начинает казаться, что это и вправду Калленберг так чувственно ласкает её — и чужому голосу, который отдаётся эхом в поплывшей от усилившегося жара голове:       — Не бойся своего тела, — француженке кажется, или женщина тихо рычит? Впрочем, мысли об этом уходят на второй, даже третий план, стоило пальцам аккуратно оттянуть пуговки сосков, затем легко скрутить их... Сводит худые ножки, сдавленно мычит. — Одной рукой медленно спустись вниз, — направляет.       Франция скользит узкой ладонью по бархату кожи, по явственно выпирающим рёбрам, оставляя на них безболезненные, но отлично заметные царапки, доходит до напряжённого плоского живота. Второй — снова сжимает свою грудь. И даже не представляет, насколько же по-беззащитному прелестно выглядит со стороны сейчас... А там уже совсем влажно.       Новый шумный вдох через приоткрывшиеся тонкие губы.       — Притронься к бёдрам, — ей не показалось, ведь голодный рык становится куда более отчётливым.       Пальцы охотно повинуются: обводят острые бёдра круговыми движениями, с каждым разом всё смелее. Сжимают их до страстных гематом, снова легко царапают, но вдруг бросают это дело и уже в следующую секунду проходятся по гладкому, особенно чувствительному лобку. Девушка тихо-тихо жалобно стонет — её словно прошибает током. Его сладкий заряд точечными импульсами, яркими вспышками-мазками проходится по всему телу, но в конечном счёте концентрируется пульсирующим комком где-то внутри, там, куда ещё не добрались фаланги. Трясущиеся и вездесущие. Приходится остановиться, перевести дыхание...       Мишель не слышит, что Урсула при этом отчаянно матерится себе под нос и жадно втягивает носом воздух, чтобы не застонать самой от сцен, которые ей рисует грязный ум с её великолепной мадемуазель. Потому что Калленберг действительно безумно жалеет, что не может быть рядом.       — Теперь ещё ниже, Мишель. Там.       Рука, до этого занимающаяся грудью, теперь прячет краснющее лицо непонятно от кого. Оно стыдливо уткнулось носом в сгиб локтя, потому что д'Эстре разводит ослабевшие ноги, а подушечки пальцев невесомо касаются розоватых половых губ, наверняка блестящих от влаги. Ей ещё никогда не приходилось делать это самой. Сухо сглатывает и всё-таки сначала нежно оглаживает — делает первые пробные движения, но неосознанно дразнит и без того разгорячённое тело, что отвечает ей блаженной дрожью предвкушения. Тогда же раздвигает складки, ловит меж ними зудящую горошину клитора, коротко массирует... Но быстро движется дальше: наконец погружается в узкое, горячее лоно, бережливо толкается в нём, и выгибается, выгибается, роняя новые вздохи и ахи, которые растворяются в ночном шуме Ниццы из открытого окна.       Всё заканчивается достаточно быстро из-за окончательно пропавших сил, но безусловно приятно до звёздочек перед слипающимися глазами. Мишель с трудом переваливается на бок, лицом к горящему экрану телефона, неспешно покидает собственное тело, готовое отрубиться в любой момент.       — Мишель, — в хрипловатом голосе уже нет того рычания, тем не менее, кажется, Урса вновь улыбнулась. Ласково и тепло. — Ты можешь прислать мне адрес своего отеля?       — Да, но... Зачем? — непонятно, как д'Эстре ещё может задавать вопросы, но, видимо, любопытство превыше всего.       — Я покупаю билет.

Ведь от Парижа до Ниццы всего полтора часа на самолёте.