Баллада о сэре Джоне и драконе

***

Холод впивается в сэра Джона тупыми зубами, но с острой злобой. Даже под плащом, доспехами и шерстяным гамбезоном его тело нестерпимо колет стужа, и он ёжится в седле Эребуса, пытаясь скрыть неприятные ощущения. А чёрной, как ночь, кобыле, кажется, всё нипочём. Она низко опускает голову так, что длинная тёмная грива, испещрённая переливающимися снежинками, колышется и почти подметает тропинку, усеянную камнями, льдом и грязью. Из ноздрей у неё поднимаются густые клубы пара, и она фыркает, покачивая головой. Джон завидует тому, что лошадь, похоже, ничуть не беспокоит холод, которым объяты он и его спутники. Он бы остановился на ночлег, когда серый, затянутый тучами полдень начал переходить в вечер, но, когда они в последний раз взглянули на свои карты, до границ Северо-Западного леса оставалось чуть больше дня пути. Как только деревья покажутся на горизонте, они наконец-то отдохнут, решил Джон. Но всю вторую половину дня он слышит, как люди из отряда жалуются на немеющие от мороза пальцы ног и ноющие суставы. Он не может вообразить, как можно преодолеть весь этот путь пешком. Для этого похода выделено всего три лошади: Эребус Джона, не такой крупный, но не менее величественный вороной жеребец по кличке Террор - оба они когда-то были боевыми конями, повидавшими славу священных крестовых походов - и стройная белая кобыла-полукровка, имени которой Джон не помнит, зато хорошо знает её всадника. Сэр Джеймс едет рядом с Джоном на Эребусе лёгкой рысцой, и хотя усталость притупляет его взгляд, а резко обрисованные черты лица краснеют от поцелуя морозного воздуха, он по-прежнему сидит в седле, храня осанку, напоминающую о натянутой тетиве лука, с высоко поднятым подбородком и аккуратно зачёсанными набок волосами. Джон не может не видеть в нём того мальчика, который прислуживал рыцарям на турнирах по фехтованию среди сверкания доспехов и мечей, пока не подрос достаточно, чтобы обучаться рыцарскому мастерству. Пока он не возмужал настолько, чтобы демонстрировать собственное воинское искусство и блистать на поединках, будучи облачённым в регалии, в шлемах, украшенных перьями феникса, и в плащах, сверкающих благоволением единорога. Сэр Джеймс - всеми любимый рыцарь, которого обожают и простолюдины, и дворяне, и солдаты. Идеальный персонаж для романтической баллады о рыцарстве, мужестве и вере. Сэр Джон доверяет юноше, его преданности. Именно поэтому он попросил его присоединиться к нему и помочь в руководстве этим походом. Сэр Джеймс молод и неопытен, но, с другой стороны, только двое из них всех когда-либо бывали в Северо-Западном лесу - сэр Джон и сэр Френсис. Поэтому почти все питают некую наивность относительно Леса. Но сэр Джон, по крайней мере, может быть уверен в преданности сэра Джеймса, несмотря на его невежество насчёт условий холодного севера. В отличие от сэра Френсиса, который едет на небольшом расстоянии позади них, медленной рысью, чтобы не отставать от остальных путников, в первую очередь от своего оруженосца Томаса, черноволосого, голубоглазого юноши с затравленным взглядом. В последний раз, когда сэр Джон бросил на рыцаря взгляд через плечо, он увидел, что тот сошёл с седла Террора и ведёт его за поводья, чтобы было удобнее разговаривать с оруженосцами и солдатами, идущими рядом. Смешок сэра Джеймса прорезал воздух, и изо рта его вырвалось небольшое облачко пара. Повернувшись, Джон видит, что молодой рыцарь морщит нос, словно от неприятного запаха. - Не возьму в толк, почему он присоединился к нам в этом походе. С тех пор как мы отбыли из Инглинда, он вечно не в духе и чересчур опаслив. Не думаю, что с момента нашей первой встречи я перекинулся с ним более чем двумя словами: это была фраза «доброе утро», хотя больше это походило на обрывки ворчания, чем на человеческую речь. Его нелюдимость выводит меня из себя. Сэр Джон не может не согласиться. Ему тоже кажется, что сэр Френсис держится довольно угрюмо, и так было изначально, когда королева впервые дала им указание отправиться в это путешествие. Даже тогда, когда они втроём - Джон, Джеймс и Френсис - стояли перед ней и её придворными в тронном зале, сияющим белым мрамором и золотом, и она объявила, что желает, чтобы они отправились на север, за пределы королевства Инглинд, дабы исследовать участок местности, именуемый Северо-Западным лесом. Зная, что это земля, овеянная зловещими мифами и легендами, сэр Джон засомневался в правильности поставленной задачи. Он слышал о том, что пастухи держат свои стада подальше от Леса, опасаясь, что земля может быть заражена и отравить стадо, а также о том, что кое-кто из пастухов просто исчезает, и единственным намёком на его судьбу становится пятнышко или два крови, окрасившие близлежащий мох. - Мы должны распространить мощь Инглинда и свет нашего Святого Господа на Лес, чтобы навсегда изгнать оттуда тьму, - заявила королева с непоколебимой уверенностью, решительно выставив подбородок. - Слишком долго мы жили в страхе перед этим краем, и я стремлюсь к тому, чтобы при моей жизни этот страх ослаб. Я считаю, что в этих пределах находятся богатства, что могут повысить благосостояние нашей империи, и хотела бы знать, какие из них будут нам доступны и как скоро их нужно будет добыть, прежде чем они иссякнут. Сэр Джон отнёсся к пожеланию королевы с сомнением, но не потому, что она нацелилась именно на Северо-Западный лес, а скорее потому, что он вообще испытывал тревогу по поводу неизведанных северных земель. Много лет назад, когда он был ещё юношей, только что посвященным в рыцари и полным невинного любопытства к тому, что лежит за границами королевства, он участвовал в походе в земли к северу от Инглинда, где всё было покрыто слоями снега и льда, в попытке составить карту местности. Поход закончился почти полной катастрофой. Никто не знал, как передвигаться по столь плотном снегу, даже алхимик из их отряда, вооруженный астролябией, потерял способность ориентироваться. Гоблины отобрали не успевшую испортиться провизию, лошади захромали на неровной местности, а злые вьюги бушевали каждый день. Возможно, отряд вернулся бы в Инглинд целым и невредимым, если бы не стая волков, которые перебили всех по одному, пока не остались только сэр Джон и сбитый с толку алхимик. Тот утверждал, что лишь храбрость и меч сэра Джона помогли им продержаться достаточно долго, чтобы добраться до людских поселений, но Джон считает, что только удача и свет их Святого Господа уберегли их от голодных волков. Его меч никогда с тех пор и по сей день не обагрялся кровью. Отголоски собственного голода до сих пор отдаются у него в горле, а запах пролитой крови въелся в язык. Поэтому не стоило и говорить, что просьба королевы не вызвала у него должного восторга. Но он почувствовал надежду в идее принести Свет Святого Владыки в тёмные северные земли. - Уверены ли вы, что это разумно, Ваше Величество? - произнёс Френсис, почтительно склонив голову и сцепив руки за спиной, обращаясь к королеве. Он выглядел ужасно неуместно в тронном зале. Сэр Джон знал, что он был бедным, низкорожденным человеком, получившим средства на своё обучение для достижения рыцарского звания от доброго покровителя. Его коричневато-жёлтое одеяние, потрёпанный плащ, потёртые сапоги, плебейский говор и мозолистые руки резко выделялись среди сверкающего серебра, золота и красных тонов, которыми была окрашена свита королевы и собрание его братьев-рыцарей. Сэр Джон почувствовал себя оскорблённым и чуть не скривился от того, что новоиспечённый рыцарь дерзнул поставить под сомнение высочайшую просьбу. Этот человек получил приказ от самой королевы, а через неё - от самого Святого Господа. Как он смеет оспаривать такие приказы! Но сэр Френсис продолжал: - Простите мою неохоту, но Северо-Западный лес... это... я не думаю, что это безопасное место... Королева жестом прервала его, подняв руку с полноватыми пальцами, унизанными драгоценностями: - Да, мне это известно, сэр Френсис, не думайте, что я столь близорука. Именно поэтому мы предоставим вам столько солдат, лучников, священнослужителей и припасов, сколько вам потребуется. Я не поскуплюсь на расходы, и все вы будете пребывать под защитой света нашего Святого Владыки. Он будет сопровождать вас в пути - благословенны рыцари Святого Господа! Сэр Джон и сэр Джеймс быстро склонили головы и пробормотали молитву в ответ: - Благословенны рыцари Святого Господа. Сэр Френсис лишь поджал губы, кивнул и снова уставился в мраморный пол. Его глаза были омрачены, словно надвигающейся бурей. Теперь, едучи рядом с сэром Джеймсом и пытаясь согреть давно онемевшие пальцы на поводьях Эребуса, сэр Джон вспоминает слова королевы и ту уверенность, с которой она обещала Божью защиту. Как она и обещала, они хорошо снабжены. Двадцать воинов, вооружённых копьями и мечами, десять лучников, три лекаря из королевского монастыря, один священнослужитель, четыре кузнеца, оруженосец сэра Френсиса, десять телег с провизией, в которую входили запасы вяленого мяса, рыбы, сыров и эля, три рыцаря, а за плечами - милость Святого Господа, воля королевы и надежда всего Инглинда. - Будь к нему добр, - наконец произносит сэр Джон и одаривает Джеймса мимолётной ласковой улыбкой. Даже под бородой, отращенной с единственной целью защитить лицо от холода, его черты постоянно немеют, и приходится делать усилие, чтобы придать им какое-то выражение. - Не унывай, мальчик мой. Постарайся увидеть в нём товарища. Я уверен, что королева и Святой Господь разглядели в нём нечто столь значительное, что сочли необходимым, чтобы он сопровождал нас, неся Его Свет в северную тьму. Джеймс не улыбается в ответ, а лишь строит обиженную, недовольную гримасу. Но сэр Джон рад видеть, как он поджимает губы, оставляя свои мысли при себе, и снова погружается в тишину снега, приглушающего шум идущего отряда. Несколько часов они следуют в молчании по бесплодной равнинной местности. Здесь нет ни деревьев, ни даже кустарников, которые украшали бы пейзаж. Лишь изредка из земли торчит камень, на котором сидит белоснежная сова, лиса или заяц. Если вглядываться вдаль, то можно увидеть лишь пепельно-серый цвет неба и пепельно-белый снег - для сэра Джона это подобно созерцанию следов погребального костра. Снегопад стихает по мере того, как темнеет небо, затянутое тучами, но холод не ослабевает. И снег хрустит под копытами, звук которых всё ближе: это сэр Френсис присоединяется к Джону и Джеймсу. - Милорды, я думаю, будет разумно разбить лагерь на ночь, - произносит он. При этом его дыхание вырывается изо рта клубами пара, который тут же оседает инеем на меховой оторочке плаща. Он жестом указывает на людей позади них. На некоторых подводах уже зажглись факелы, освещающие осунувшиеся лица с запавшими глазами и щеками. - Парни устали, застудили ноги, да и ночь уже... Ужин мог бы вернуть им бодрость духа. Джон смотрит на воинов: с усталыми стонами они пытаются отогреть руки собственным дыханием или прижимая ладони к волам, тянущим повозки. Он знает, что некоторые из младших парнишек даже принимались мочиться на свои руки и ноги, не понимая, что это только усиливает холод. Это заставляло его содрогаться от жалости. И он не мог отрицать, что и сам измотан, а живот сводит от голода. Мысль о том, чтобы погреться у очага в шатре, закутавшись в меха, довольно романтична, вынужден признать он. Хотя он почти оскорбился тем, что сэр Френсис посчитал нужным напомнить ему, что его люди смертны и нуждаются в отдыхе. Он, конечно, не слеп, чтоб этого не замечать или не знать! Просто он твёрдо решил добраться до Северо-Западного леса до следующего утра. Но он уверен, что от отряда измученных мальчишек толку не будет, как только они доберутся до Леса. Джон кивает с тяжёлым вздохом: - Хорошо, Френсис, вели им разбить лагерь.

***

Через два часа шатры поставлены, и сэр Джон, сняв плащ и доспехи, в одиночестве расположился в своей палатке у скромного очага. Внутри просторно, есть своя походная кровать, устланная мехами, и ковры из шкур, покрывающие пол. На маленьком столике, где лежит развёрнутая карта, горят благовония с ароматом сандалового дерева, и этот запах почти напоминает ему о доме. Огонь и многочисленные свечи, горящие по всей палатке, заливают всё золотисто-оранжевым сиянием, и на мгновение сэр Джон забывает, что находится на ледяном севере, донельзя близко к Северо-Западному лесу. Снаружи доносится негромкий шорох: люди устанавливают палатки и раскладывают постели, ужинают вяленой говядиной, бульоном и элем. Джон откидывается на спинку кресла как можно дальше, разминая затекшие от езды в седле ноги и руки, и делает резкий выдох через нос: мышцы расслабляются, но не без тени болезненности. Это напоминание о том, что он уже не молод. Годы и бренность тела настигли его, придав костям хрупкости, середине тела - толщины, а волосам - седины. - Это не делает тебя менее доблестным рыцарем, - говорила ему леди Джейн в ночи перед его отъездом, когда впервые возникли опасения по поводу его возраста в сравнении с более молодым сэром Френсисом и ещё более молодым сэром Джеймсом. В такие моменты она брала его за руки и целовала костяшки пальцев, как в самом начале их ухаживаний. Он до сих пор ощущает следы тех поцелуев и потирает руки, словно желая убедиться, что леди Джейн здесь, рядом с ним. Он жалеет, что не придумал способа взять Джейн с собой – и если не ради того, чтобы она согрела его теплом своего тела в такую ночь, то ради её непоколебимой уверенности в себе и властной способности повелевать. Именно эти таланты убеждали его в том, что она более чем достойна сама носить рыцарское звание, не будь она женщиной. Момент его мечтательного томления грубо прерван приближающимся отзвуком яростной перепалки, а затем порывом холодного воздуха – и тут же двое вваливаются в его шатёр, неся с собой слова, переполненные злостью. Сэр Джеймс и сэр Френсис продолжают препираться, словесно огрызаясь друг на друга, подобно голодным псам с встопорщенной на загривке шерстью. Потерев лоб, Джон пытается приветливо улыбнуться им, не позволяя себе выказать усталость и раздражение. - Господа, - произносит он с раскатистым воркованием, пытаясь прервать их разногласия, но затем решает, что лучше дать им время обменяться последними, брызжущими слюной фразами. - Зачем вести разговор в столь ядовитых тонах? И, что ещё важнее, зачем вы приносите их в мои личные покои? Джеймс, на котором теперь лишь туника и плащ, резким жестом указывает на Френсиса. - Этот... этот болван имеет наглость предлагать нам повернуть назад. И это после того, как мы уже проделали весь этот путь! - Чёрт подери, ты же знаешь, что я говорил совсем другое, - едко ворчит Френсис, топорща светло-русую бородку, а сам глядит на Джеймса так, словно готов вонзить кинжал прямо ему в череп. Взгляд его продолжает пылать, лишь слегка смягчается и становится почти молящим, когда он смотрит на сэра Джона. Не в пример Джеймсу и Джону, на нём по-прежнему надеты нагрудник и латные перчатки, словно он готов к тому, что в любой момент на лагерь может быть совершено нападение из засады. - Я просто хотел сказать, что мне становится тем тревожнее, чем ближе мы подходим к Лесу. Никто из наших не знает, что за твари там скрываются, и не знает, как защититься... - И поэтому нам нужно повернуть назад, пока не стало слишком поздно, - с усмешкой договаривает Джеймс. - Отвали и дай закончить!.. - рычит Френсис и сжатой в кулак поднятой рукой ударяет себя по бедру. - Молодые люди! - произносит Джон, не вставая с места, а устраиваясь в кресле и складывая руки на животе. Сначала он смотрит на Джеймса: - Пусть говорит сэр Френсис, мой мальчик. Затем он поворачивается к Френсису, хмурясь и приподнимая бровь: - Почему ты так боишься Леса? Неужели ты не веришь, что наши бойцы достаточно умелы, чтобы отбиться от жалких лесных тварей? Вздохнув и проведя рукой по волосам, Френсис бросается к столу и разглаживает ладонью карту. Ни Джеймс, ни Джон не спешат присоединиться к нему. Им достаточно хорошо знакомо то, что изображено на карте: континент продолговатой формы, на юге которого отмечены только Инглинд, украшенный многочисленными замками и символами цивилизации, а на севере - полоса нарисованных деревьев, наводящая ужас своей безлюдностью. Френсис судорожно тыкает пальцем в северную часть карты, рядом с маленькой красной меткой, обозначающей предположительное размещение их лагеря, недалеко от очерченных границ Леса. - Мы находимся менее чем в одном дне пути от границ Леса, и всё же я заметил, что люди плохо осведомлены о том, с чем мы можем там столкнуться, - говорит он. Джон не может отрицать истовости слов Френсиса, но хмурится ещё сильнее: - И о чём же им следует знать, Френсис? - О чудовищах, - с прямой простотой тяжело припечатывает Френсис. - Народ фейри, зверолюди, гоблины, хюльдры, линдвирмы, драконьи девы, гарпии, огры, волки... Сэр Джон морщится при упоминании волков, и ему не удаётся скрыть гримасы. Он прерывает, откашливаясь, чтобы прогнать неприятные ощущения: - Всех их можно победить мечом, стрелами и светом Святого Господа. Он знает, что сэр Френсис участвовал в походах, которые приводили его и в северные земли, и что именно из-за опыта встреч с чудовищами более колдовской природы, чем простые волки, и из-за его преданности изучению таких существ с целью научиться быстро побеждать их в бою, королева привлекла его к этому походу в Лес. Но сэр Джон не хотел бы, чтобы такие знания подрывали его авторитет и вселяли страх в его людей. - Только в некоторой степени, сир, - Френсис начинает постукивать пальцем по столу. - Лесные твари владеют своей магией, отличаются своими нездоровыми причудами. И мне неизвестно, до какой степени они невосприимчивы к железу, выкованному человеком. Даже если бы они не были неуязвимы для оружия, половина мальчишек не знает, как сражаться с магическим зверем. Солдаты наши умеют доблестно биться, но только против им подобных человеческих врагов. - Примерься, направь клинок и молись, чтобы он поразил плоть, - насмехается Джеймс, сузив глаза. Джон не возражает против такой тактики. Именно благодаря ей члены его обречённого отряда хотя бы на время спасались от разинутых пастей голодных волков. Закрыв глаза, они взмахивали мечами и надеялись, что те пронзают мех и кости. Однако довольно часто они промахивались. Даже сэр Джеймс, с его опытом участия в крестовых походах на восточном континенте, похоже, придерживается подобного подхода в бою. Замахнуться и помолиться. Святой Господь направляет клинки и следит за тем, чтобы они поражали цель, напоминает себе сэр Джон. - А что, если будет задета плоть, а клинок разлетится вдребезги? Или прольётся кровь, и это ещё больше разозлит чудовище? Лесные твари - не святые крестоносцы, сир. Им не ведомы ни молитвы, ни Святой Господь, ни Его Свет. Они не дрогнут перед гимнами смертных, ладаном и верой. И они умнее, чем просто «лесные твари». Джон щурится, видя, что Френсис сомневается в защите, обещанной им королевой и Святым Господом. - Так что же ты предлагаешь нам делать, Френсис? - спрашивает он. - Только не вздумай предлагать вернуться, - рычит Джеймс, зло оскалившись. Взгляд Френсиса мечется между двумя собратьями-рыцарями. Он проводит языком по потрескавшимся губам и произносит: - Разве что у вас есть способ должным образом обучить и просветить людей, чтобы они знали, с чем могут столкнуться утром... Сэр Джон поднимает руку: - Мы не станем делать ни того, ни другого. Мы уже долгое времени в пути, все устали, мы можем окончить наше странствие и осмотреть Лес. И если у нас нет способа обучить их всех за одну ночь, пусть тогда просто молятся и сражаются, как мы все делали в бою. - Да, сир, но... У Френсиса сводит челюсти, пока он пытается подобрать слова. В его глазах снова закипает та самая буря, когда он смотрит на них обоих, и как раз в тот момент, когда он собирается произнести хоть слово, снаружи раздается шум. Негромкий вскрик, треск дерева, затем многоголосый гомон. Рыцари переглядываются, и Френсис быстро удаляется, чтобы разобраться, в чём дело. Джеймс дожидается, пока Джон подхватит свой плащ, и они отправляются следом. Весь лагерь колышется с беспорядочными криками: все бросились посмотреть, что нарушило тишину ночи. В воздухе витают страх и волнение, повсюду слышится шёпот предположений. - Чудовище из леса? - Думаете, это людоед? Или, может быть, дева фейри? - Или любая другая дева, если уж на то пошло. С нежными руками. По-моему, это было бы просто великолепно. - А может, заплутавшая лань – тогда у нас будет больше мяса для вяления. Джеймс и Джон следуют за Френсисом, пробираясь сквозь толпу, пока не достигают самой окраины лагеря, где держат волов и где уже начала собираться небольшая толпа. - Расступитесь, ребята, - произносит сэр Джон, прокладывая себе путь, но его слова заглушает более властный окрик Френсиса: «С дороги!», и все тут же расступаются. Они действуют так до тех пор, пока не прорываются сквозь гущу собравшихся и не видят, вокруг кого толпились все эти люди. Вернее, вокруг чего. Ибо перед ними, зажатое под сапогом воина с копьём - которого, как припоминает Джон, судя по его грязной светлой бороде, взъерошенным волосам и широким плечам, зовут Соломоном, - виднеется нечто, что сэр Джон может назвать лишь «существо». Человек по форме голого торса и лица с бородой, оно всё же напоминает грызуна: узкие черты лица, заостренный нос, когтистые руки, тонкая полоса рыжеватого меха по середине тела и длинный тонкий хвост. Эта тварь похожа на молодого стройного человека, но в то же время и на ласку, и она выглядит совершенно жалкой, пригвождённая копьём Соломона. В одной руке, замечает Джон, она держит несколько полосок вяленой говядины, а в другой - охапку светло-жёлтой бычьей шерсти. А может, это и человеческие волосы. Определить невозможно. - Что тут творится? - осведомляется Джон, подняв подбородок и глядя на существо, прижатое железом и подошвой сапога. - Оно рылось в наших припасах, - низким рокочущим голосом объясняет Соломон, сильнее прижимая сапогом грудь твари, из которой вырывается судорожный вздох. При этом на её бледном лице сохраняется самодовольная ухмылка, а пушистые усики подёргиваются. - Думал, что сможет удрать, прихватив мясца... - И волос, - раздаётся голос рядом с Френсисом. Это произносит юный мальчик, с дрожью прижимающий руку к коже головы. Кровь сочится между пальцами, стекая по щеке, и он пристально смотрит на маленькое человекообразное существо. Сэр Джон узнаёт этот кроткий олений облик, бледно-каштановые волосы и широко расставленные глаза. Дэвид, напоминает он себе. - Но всё это просто забавы ради! - говорит зверёныш - человеческими словами, человеческим голосом. Его пальцы, увенчанные изогнутыми когтями, раздвигаются в знак невиновности, но не роняют украденные мелочи. - Пикси, вроде как, - вздыхает Френсис, стоя рядом с Джоном и пристально глядя на человекоподобное создание. – Видимо, когда-то он был парнишкой... А теперь, наверняка, явился из Леса. Джеймс и Джон смотрят на него вопросительно. - Что ты имеешь в виду? - шепчет Джеймс. - Вообще-то, создания изначально родом из этой чащи не так похожи на людей, - мрачно замечает Френсис. - Существа, что напоминают людей, но таковыми не являются, принимают окончательный облик под влиянием Леса. - Под влиянием?.. - переспрашивает Джеймс. Френсис не отвечает и вместо этого обращает взгляд на человекоподобное существо: - Откуда ты родом, пикси? Пикси насмешливо смотрит на него, прижав заостренные уши с кисточками: - А ты разве хотел бы узнать? - Хотел бы, и вообще-то очень. А можем хотя бы узнать, как тебя зовут? Наступает долгое молчание, пока тварь смотрит куда-то в пространство между ними. Её глаза с кошачьими по форме зрачками затуманиваются в раздумьях, но наконец существо отвечает: - Можете звать меня... Корнелиус. - Ладно, Корнелиус, - говорит Френсис. - А откуда ты пришёл сегодня вечером? Почему ты у нас воруешь? - Вы достаточно близко к Лесу, чтобы мне далеко не ходить. Да вы практически у меня на пороге! Лёгкая добыча! Тем более, вы оставили вещи без присмотра. Пикси хихикает и виляет хвостом, но Соломон вдавливает наконечник копья в его горло. По снегу бежит небольшая струйка крови. Она блестит, словно усыпанная самоцветами. Сэр Джон рассматривает клок волос в руке пикси. За корни цепляется маленький тонкий кусочек свежей плоти, и он с подавленным рвотным позывом отворачивается. Он не знает, радоваться ему или ужасаться, узнав, как близко они подошли к Лесу. Френсис подходит к Соломону и смотрит на пикси. Кулак его сжимает рукоять меча. - Так уж вышло, что Лес - конечная цель нашего пути. И мы изрядно сбились с пути. Отведи нас туда утром и можешь оставить себе украденные лакомства. Попытаешься сбежать - и мы без колебаний оторвём твою жалкую голову от твоего жалкого тела, пикси. Договорились? Маленький звероподобный человечек оглядывает их, и после нескольких ударов сердца в задумчивом молчании он улыбается, обнажая пасть с игольчатыми зубами, и навостряет уши: - С радостью, сир. Договорились.

***

Лагерь свёрнут, и они снова отправляются в путь, прежде чем облака окрашиваются в тусклый розовый оттенок, а солнце восходит где-то позади них. Как и накануне, Джон и сэр Джеймс выезжают раньше всех. Небольшой конвой солдат ведёт пикси по имени Корнелиус в нескольких шагах позади них. Френсис едет позади воинов, и напряжённый взгляд, омрачающий его черты, не ослабевает с тех пор, как они впервые покинули лагерь. На Френсисе полная амуниция, а Томас, идущий рядом с ним, держит под мышкой шлем. Как будто Френсис готов выступить в бой. На Джеймсе и Джоне только нагрудники и перчатки. Им предстоит осмотреть лес, а не участвовать в войне. Джон не считает нужным облачаться в полный доспех - он знает, что в таком случае к концу дня всё тело у него будет разбито. От одной этой мысли у него ноют кости. Повышенная настороженность Френсиса начинает его беспокоить. Не потому, что она вызывает чувство тревоги – скорее, раздражение. Она свидетельствует о недостатке веры, усугубляя сомнения, что он высказал прошлой ночью. Как он смеет думать, что Святой Господь и мощь оружия Инглинда не защитят их от простых лесных тварей? Это звери, вооружённые лишь зубами и когтями, а может быть, и крыльями, но никто из них не может являться грозным противником против изобретательности и веры. Джон твёрдо кивает в знак убеждённости и опускает руку на меч с его девственным, ещё не пробовавшим крови лезвием. На мгновение он оглядывается через плечо: густая меховая отделка плаща щекочет ему щёку. Он вздрагивает, уловив, что Френсис смотрит на него - нет, сквозь него. Его взгляд устремлён далеко-далеко вперёд, к неровным зубцам очертаний лесной чащи на далёком горизонте. - Впереди тот самый Лес, о создание? - спрашивает Джон, указывая на фиолетовую устрашающую тень на фоне бледного неба, похожую на кровоподтёк. Рыжеволосый и крысоподобный пикси лишь усмехается и с кивком дёргает хвостом. Его усы подрагивают, как и уши. - Да, именно так. Видишь ли, я обещал отвести вас в Лес. Я выполнил свою часть уговора, так что теперь, считаю, будет справедливо, если вы меня отпустите - с моей добычей. Джон не успел ничего ответить, как Соломон, по-прежнему державший пикси за руку, усилил хватку. - Не раньше, чем мы окажемся у самой опушки, пикси, - заявляет Френсис, на что Корнелиус отвечает ехидной усмешкой и дёргает ухом. И вот они продолжают путь. Не дождавшись почти никаких слов от сэра Джеймса, напряжённо глядящего вперёд со сведёнными бровями, сэр Джон снова оглядывается на пикси. Корнелиус выглядит вполне удовлетворённым, его лицо озаряет самодовольная ухмылка, и Джон гадает, не свойственна ли пикси вообще такая манера держаться. Она приводит в замешательство. Чтобы отвлечься, он переводит взгляд на мальчика по имени Дэвид, который, пошатываясь, бредёт рядом с Соломоном, опираясь на копьё. Рана у него на голове так и зияет смесью алого, розового и бледного оттенков, как будто участок черепа оставили на открытом зимнем воздухе. Кашлянув, Джон подавляет очередной приступ тошноты. - А ты, мой мальчик, - с жестом обращается он к Дэвиду, который только таращит на него свои глаза навыкате. - Пойдёшь рядом со мной, правда? Несколько мгновений парень переводит взгляд с Джона на конвой, но в конце концов ускоряет шаг до неловкой рыси, чтобы шагать в ногу с Эребусом. У него крепкие ноги, узловатые суставы, румяные щёки и угловатая походка. Совсем мальчик, ещё далеко не мужчина. - Как твоя рана? - О-о, ну... - Рука Дэвида вздёргивается к месту с содранной кожей, и когда он отнимает её, кончики пальцев окрашены розовым. - Всё... Всё в порядке, сир. - Это будет свидетельством доблести, когда мы возвратимся в Инглинд, - с улыбкой говорит Джон, касаясь собственного виска, где у Дэвида рана. - Как думаешь, многие ли юноши могут сказать, что пережили нападение пикси - чудовища из Северо-Западного леса? - Думаю, не многие... - бормочет Дэвид, снова прикрывая рану, пока между пальцами не просачивается розоватая жидкость. Джон со вздохом тянется к одной из седельных сумок Эребуса и достаёт оттуда белоснежный шёлковый лоскут. Это талисман от леди Джейн, подаренный ему перед отъездом. - Чтобы всегда был у тебя в кармане, когда ты принесёшь Свет в этот мерзкий Лес, - сказала она и снова поцеловала костяшки его пальцев. Он пообещал ей, что привяжет этот платок к ветке первого попавшегося боярышника; они ведь как раз обвенчались под сенью боярышника. Он бережно сжимает платок в кулаке и протягивает его Дэвиду. Как бы хорошо они ни были обеспечены, лекари сообщили ему о нехватке марли в их запасах: она закончилась через пару дней после того, как пришлось перевязывать открытые волдыри и окровавленные пятки солдат, которые никогда раньше не совершали столь дальних походов. - Займись своей раной, мой мальчик, - говорит он. Платок-талисман слегка мерцает под серым дневным светом. Как и при каждом своём движении, Дэвид несколько мгновений колеблется, прежде чем взять ткань в руки, придерживая кончиками пальцев и любуясь её красотой, а затем начинает обматывать её вокруг головы в качестве своеобразной повязки, при этом постоянно бормоча под нос слова благодарности. У самой границы опушки земля вокруг них темнеет. Джон, Джеймс и Дэвид приостанавливаются и смотрят на деревья Северо-Западного леса. Эта чаща тянется далеко за обе стороны горизонта, и каждое дерево с пепельной корой согнуто, искривлено и изломано в форме, смутно напоминающей извивающиеся человеческие тела. Некоторые из деревьев простирают свои ветви навстречу друг другу, словно влюблённые в ожидании объятий. Стоит мёртвая тишь: ни звуков, издаваемых тварями, крадущимися сквозь заросли, ни птиц, проносящихся по затянутому тучами небу, ни даже шелеста ветра среди ветвей. Только снег, лёд, темнота и безмолвие. «Да направит нас Святой Господь - благословенны рыцари Святого Господа», - молится Джон, вглядываясь в непроницаемую стену густого, мрачного леса. - Лес... - вздыхает Джеймс, ослабляя хватку поводьев своей кобылы. - Он так... - Ужасен, не правда ли? - договаривает Френсис, слегка пришпоривая Террора, чтобы подъехать к ним, и сжимает рукоять меча. - Ужасен... - бормочет рядом Дэвид и начинает дрожать. Джон наклоняется и кладёт руку ему на плечо. - Не поддавайся тревоге, мальчик... Помни: Его Свет проведет нас через тьму Леса, - говорит он и с трудом одолевает желание метнуть во Френсиса гневный взгляд. Дэвид смотрит на него с удивлением, и его разжатые губы вскоре складываются в подобие слабой усмешки, что должна бы выразить надежду: - Да, сир, конечно... Дальнейшее происходит как в тумане. Пикси Корнелиус вырывается от своих похитителей на свободу и бросается вперёд, хватая Дэвида за руки. Мальчик кричит и сопротивляется, но звуки заглушаются шипением Корнелиуса, который зажимает ему рот руками - и дёргает. Не успевают солдаты и рыцари броситься на помощь, как челюсть Дэвида отрывается, разлетаясь брызгами крови и выбитыми зубами; то, что похоже на коренной зуб, резко отскакивает от нагрудника Джона. Крики Дэвида переходят в бульканье: он давится собственной кровью, сломанными костями и когтями пикси, которые всё глубже вонзаются в его горло. В следующий миг Корнелиус отдергивает руку от изломанного тела мальчика, и в его ладони оказывается бугристый кусок плоти. Язык Дэвида. Прежде чем кто-то успевает схватить его - все, похоже, слишком ошеломлены, чтобы заставить свои сердца биться, и отвлеклись на тело Дэвида, безвольно упавшее на землю, - пикси шипит снова и бросается в Лес, оставляя за собой кровавые следы. Тело утопает в снегу, и под ним всё шире растекается лужа крови. Снежинки падают прямо в открытые немигающие глаза. Тишина потрясения царит среди собравшихся, пока несколько воинов не бросаются к лесу с воинственным воплем, преследуя пикси. Френсис обнажает меч, готовясь замахнуться, но не решается последовать за ними. Сэр Джеймс выглядит больным. Сэр Джон не может оторвать взгляда от тела Дэвида и его расколотой пополам головы с почти лишённой зубов челюстью, лежащую у копыт Эребуса. Платок-талисман леди Джейн горит багрово-красным от крови убитого. Вокруг сэра Джона разражается гам: те, кто не был свидетелем первой схватки, с боевыми кличем устремляются в лес, держа наготове копья и мечи. Затем из самого леса раздаётся ужасающий хор криков, словно воют сами деревья: тени странной формы выныривают из крон и наносят солдатам удары, заливая их кровью. Некоторые из них прыгают с деревьев прямо на границе - пикси, подобные Корнелиусу, и другие, с мордами животных, но людскими телами - и все они полны решимости рвать когтями плоть. И уже совсем скоро в воздух взлетают части тел, а кровь заливает снег. В небе начинают роиться твари - гарпии, упыри, драконьи девы, вороны - и они либо пикируют к земле, когда им в грудь вонзается стрела, либо выхватывают солдата из отряда, чтобы поднять его в воздух и насмерть бросить оземь; и кто б ни падал, они ударяются о землю со звуком разлетающегося мяса и раздробленных костей. Джон может лишь усилием воли принудить себя смотреть на это, с отвисшей челюстью и распахнутыми глазами. Сердце колотится в горле, а руки, сжимающие поводья Эребуса, дрожат. Он не может заставить себя двинуться с места, даже когда мимо него и сэра Джеймса проносится вспышка металла и Френсис с криком врывается в гущу бойни и одним взмахом меча обезглавливает свиномордого гоблина. Однако двигаться нужно. Но он просто не может. Его кровь превратилась в лёд, не дающий шевельнуться, а в воздухе вокруг раздаётся звон спущенных тетив, затем хлопки стрел, попадающих в жилы, скрежет когтей по металлу и влажный звук раздираемой плоти. И всё, о чём он может думать, - это о стае волков, о скрипе их зубов, сжимающих задыхающееся горло, когда они один за другим выслеживали его отряд. Ужас вернулся, но многократно усилившись, словно мщение. Рядом с сэром Джоном слышится крик, на его щёку брызгает кровь: гарпия с головой и грудью женщины и телом стервятника срывается с места и набрасывается на сэра Джеймса. Её когти багровеют от крови Джеймса, и когда она, развернув крылья, снова камнем падает на него, он с яростным криком выхватывает меч и почти разрубает её пополам: металл попадает ей в ключицу и рассекает чуть ниже противоположного крыла. Он закрывает рукой левый глаз, и на снегу валяется кровавый комок, похожий на глазное яблоко – его сминают копыта белой кобылы. Когда туша гарпии падает на землю рядом с ними, Эребус со злым ржанием брыкается, и, несмотря на попытки удержаться, сэр Джон с криком вылетает из седла. Он грохается на землю, и каждая косточка в его теле хрустит от удара. Лошадь бешено бросается вскачь, и он не успевает опомниться, как на Эребуса с воплем обрушивается белое пятно. Кровь бьёт багровым фонтаном - чудовище впивается кривыми клыками в лошадиное горло и разрывает его в клочья когтистыми руками. Белые перепончатые крылья расправляются и скрывают от сэра Джона кровавую массу, пока предсмертные визги кобылы не затихают, сменяясь бурлением крови и хрустом позвонков. Кровь Эребуса струится в его сторону, а снег расцветает загубленными жизнями и внутренностями. Взгляд его чересчур прикован к ручью крови - и Джон не сразу понимает, что нападавший теперь обратил внимание на него, поэтому, когда он встречается взглядом с парой бледных глаз, его сердце едва не останавливается. Со змеиной морды стекает парная кровь, а вильчатый язык высовывается из оскаленной пасти, где между зубами зажаты лоскуты растерзанной плоти. Чудовище стрекочет, наклоняя голову, оскал его становится всё более злобным, и оно поднимается на две человекоподобные ноги. Костлявое белое тело как у женщины, оно одето в рваные обрывки красного платья, хотя по тому, как заламывается ткань, можно догадаться, что оно не всегда было красным... У этой бестии длинная, изгибистая шея вместо девичьей головы. Крылья сложены, тонкий, похожий на хлыст, хвост хлещет за спиной, и она, пошатываясь, приближается к нему, словно лишь смутно припоминая, что ноги у неё всё ещё человечьи. Драконья дева... Сэр Джон вздрагивает, когда дева-дракон подходит ближе и устремляет на него взгляд. Пара гладких рожек торчит из ее затылка, придавая ей облик дьявола. Особенно когда она открывает рот с очередным пронзительным шипением, прежде чем броситься на него. Джон перекатывается на спину как раз вовремя, чтобы она рухнула на снег рядом с ним. Пока она приходит в себя, он вскакивает на ноги, едва не споткнувшись о край плаща, затем о меч у бедра, и бросается прочь. Откуда-то сзади, сквозь шум ужасающего кровопролития и лязг оружия, он слышит, как кто-то - возможно, сэр Джеймс - зовёт его. Но он оставляет это без внимания, не решаясь оглянуться. Он не знает, куда бежит, но понимает, что нужно оказаться подальше от жуткой бойни и драконьей девы. Снег под сапогами превратился в кровавую слякоть, испещренную осколками сломанных костей, оторванными конечностями и разбитым оружием. Он бежит и бежит, пока боль не пронзает его насквозь, поднимается по позвоночнику и вонзается в череп, и он осознает, что мир вокруг затих, а его ноги больше не скользят по лужам остывших кишок. И лишь когда он останавливается, чтобы перевести дух на поляне, прислонившись плечом к ближайшему дереву, он понимает, почему вокруг так тихо. Он окружён чёрными объятиями Северо-Западного леса, он далеко от своих людей и кошмарного избиения, он совершенно один, и нет ничего, кроме него, снега и темноты. Вдалеке раздаются крики, лязг мечей и доспехов. Но уже совсем далеко. Не в этой тёмной глуши. Лес меняет людей, говорил сэр Френсис – и сэр Джон вспоминает о деве-драконе и о преданиях, связанных с такими чудовищами, как она. Деревни на окраинах Инглинда, в которых до сих пор царят языческие верования, несмотря на то, что им явлен свет Святого Владыки, по преданию, приносят в жертву Лесу девственниц. Они делают это, чтобы умиротворить лесных богов, надеясь на их защиту, а то и обеспечение щедрых богатств, обильных урожаев, плодовитой дичи. Но, как гласят легенды, через какое-то время магия Леса овладевает девами, заставляя крылья прорастать из их спин, и их плоть становится кожистой, шеи удлиняются, как у угря, и обнажаются зубы, острые и многочисленные, жаждущие крови. Девушки, вырванные из Света Святого Господа, всегда думал он, и ему было жаль их. Но сейчас, прижавшись к дереву, он больше не испытывает жалости. Он пытается унять тяжёлое дыхание, чтобы услышать преследователя, различить звук за гулким стуком сердца в ушах. На месте жалости теперь пылает ужас. Первое, что он слышит, - это шорох шевеления среди деревьев: возможно, ветер, возможно, драконья дева, но именно неизвестность заставляет его зажать рот рукой. Грубая ткань перчатки едва заглушает дыхание, а от слабого запаха кожаных поводьев Эребуса подкатывает тошнота. Раздаётся хруст снега, а затем горловой щелчок. Драконья дева. Он не смеет пошевелиться, но не может не повернуться, чтобы заглянуть за дерево, и тут же прячется обратно, когда из виду скрывается шипастый кончик хвоста. - Рыыыцарь... Резкий, свистящий шёпот пронзает воздух, когда драконья дева произносит слова, которые теперь слишком человеческие для её уродливого рта. Это ужасный голос, кажется, отражается от самого неба, когда из её горла раздаются щёлкающие звуки: - Я... Чуууую тебя... Чуууувствую биение твоего сердца... Его вторая рука летит к груди, перчатка царапает нагрудник, пытаясь успокоить бешеное сердце, но звук, как бы тих он ни был, эхом разносится между деревьями, словно крик. Он закрывает глаза, молясь, чтобы это не выдало его. На плечо внезапно падает свежий снег, сброшенный с дерева, стоящего выше – он поднимает голову к источнику шума и оказывается лицом к лицу с пастью, полной окровавленных зубов на фоне чёрных дёсен. Драконья дева злобно ухмыляется, обдавая его дыханием, от которого разит падалью и внутренностями Эребуса. Она высовывает язык, облизывая его челюсть, горло, щёки. - Нашлааа! - шипит она, затем издает нечто, подражающее женскому смеху, и обрушивается на него. Вместе, словно превратившись в одно тело, они борются и катаются по снегу, и Джон старается как можно сильнее извернуться, чтобы её когти и зубы не смогли содрать с него доспехи и кольчугу. Он пытается вытащить меч, но в тот момент, когда он покидает ножны, дева-дракон перехватывает его за лезвие с такой яростной силой, что тёмная кровь льётся ему на руку, и с рыком бросает его в снег позади себя. Её когти продолжают скрести доспехи, хотя Джон пытается отпихнуть её и уползти, и не проходит и минуты, как один коготь зацепляет край его нагрудной пластины, а другой впивается ему в плечо, разрывая плоть и ткань, отчего он кричит. Боль становится невыносимой, когда она рывком ставит его на ноги, а затем поднимает ещё выше, так что внезапно земля уходит из-под ног. Хрупкие ветки хлещут по лицу, цепляются за волосы, и ему кажется, что его вырывают из собственного тела, когда они отрываются от деревьев, а дева-дракон взмывает все выше и выше в небо с каждым неуклюжим взмахом крыльев. Поле боя под ними белоснежно и испещрено красными цветами: сад цветущей смерти. Джону хочется завопить. Но он просто... не может. Его душат ужас, растерянность и жгучая боль, и руками он лишь слабо цепляется за когти драконьей девы, взмывающей с ним в небеса. В его сознании мелькают образы тронного зала королевы, блеска Инглинда и света Святого Господа, под сенью которого пыталась расти страна. Каждый прожитый день он был уверен, что свет Святого Владыки хранит Инглинд и его самого, и именно королева пообещала ему от всего сердца, что он защитит Джона и его людей, когда они будут отважно исследовать Лес. И тут ледяной кинжал предательства вонзается ему под рёбра. Королева обещала защиту, безопасность, покровительство Святого Господа. Но всё это стремительно исчезает во тьме Северо-Западного леса. Боль от когтей драконьей девы сменяется предательской душевной болью, а в глазах расплываются слёзы, обжигающие щёки. Он покинут - ведь если бы Его Свет был истинным, почему бы драконья дева не пощадила его? Почему пикси одним махом лишил Дэвида его невинной жизни и языка? Почему Он позволил этому походу стать таким гибельным и привёл их в пасть чудовищ, которых они пытались усмирить во имя Его? Он плачет, пока драконья дева впивается в него когтями и расправляет крылья так, что они теперь парят в воздухе. Она выгибает длинную шею, чтобы их глаза снова встретились, и высовывает язык, чтобы слизнуть его слёзы. На краткий миг, когда она делает ещё один глоток его страданий, он задумывается, испытывают ли драконьи девы такую же боль, когда их родные деревни бросают их на произвол судьбы в Лесу. Она ухмыляется, и её морда касается его уха, размазывая кровь по залитой слезами щеке. - Да будут благословенны рыцари Святого Господа, - шипит она и отпускает его.

***

В резне в Северо-Западном лесу выжили немногие. Сэр Джеймс вернулся одноглазым, а его честь была посрамлена. Сэр Френсис не видел его с момента первого визита в королевский лазарет через несколько дней после их возвращения из Инглинда. Это было несколько месяцев назад. Он знает, что сэр Джеймс жив, но полагает, что за то время, пока заживают его глаз и пытается воспрянуть уязвлённая уверенность в себе, он стал вести жизнь затворника. Сэр Френсис, конечно, тоже вернулся, но только потому, что понял: победа над тварями Леса бесполезна. Ему удалось лишь спасти раненого сэра Джеймса и бежать. Он бы спас и других, например, своего оруженосца Томаса или добросердечного монаха Гудсира, с которым он обменялся парой слов - обнаружив, что у них общий интерес к зверолюдям Леса, - но всё, что он смог обнаружить, - это кучи разорванной плоти, сломанные кости, погнутые мечи и кровь. Очень много крови. В последующие недели он только её запах и чувствовал. Он даже не смог отыскать сэра Джона. Он видел, как тот бежал в лес, а его преследовала драконья дева, но когда отправился за ним, то обнаружил лишь кровавый след, ведущий в глубь Лесного мрака, и меч сэра Джона, лезвие которого было залито тёмно-красной кровью. Кровью драконьей девы, заключил он. Как и королева, когда он вручил ей меч по возвращении. Она приняла реликвию и сочла её свидетельством того, что если сэр Джон и был убит в Лесу, но он погиб, сражаясь до конца, как и подобает любому благородному рыцарю. Леди Джейн, однако, считала иначе и вовсю собирала новый поход на поиски его и всех из отряда, кто мог бы остаться в живых после внезапного нападения. Как бы то ни было, народ и дворяне оплакивали эту трагедию. В последующие дни родилась «Баллада о сэре Джоне и драконе», а через несколько месяцев в тронном зале был вывешен гобелен в честь сэра Джона. Сэр Френсис смотрит на него сейчас, и его туника опрятна, борода тщательно подстрижена, меч в ножнах на поясе, и призраки той битвы заставляют его выпрямить спину. Гобелен хорошо выполнен, как и всё в этом замке. Гобелен переливается белым, серебряным, золотым и красным, изображённый на нём пейзаж вышит белейшими нитями, а в обрамлении переплетаются завитки золотых лоз. В самом центре - вписанный в снежный пейзаж сэр Джон, благородный и святой, облачённый в сияющие доспехи, пронзающий мечом белое чудовище в облике дракона, которое напоминает скорее змею, чем деву-дракона. Тварь похожа на угря, её извивающееся тело обхватывает и ноги, и руки сэра Джона, хвост обвивается вокруг туловища, а когти тянутся к нему - тянутся, чтобы умалить славу Инглинда и Святого Господа, которая сияет золотым нимбом вокруг его головы. Меч вонзается в открытую пасть, и кровь - это лишь шлейфы пунцовых лепестков, распускающихся из пасти дракона, словно цветущие листья, и они сияют так же ярко, как и серебряный меч, перерубающий его. В самом низу гобелена золотым шрифтом выведено: «СЭР ДЖОН И БЕЛЫЙ ДРАКОН». Под гобеленом, в раскрытых ладонях мраморной статуи, высеченной по образу и подобию сэра Джона - хотя, по мнению сэра Френсиса, он получился слишком приукрашенным, и его подбородок и челюсть слишком рельефны - лежит его меч, до сих пор обагренный кровью драконьей девы. Чем дольше сэр Френсис смотрит на всё это, тем неприятнее становится привкус во рту. - Когда-нибудь и о вас, сир, напишут балладу. Наверняка её будут с гордостью петь в тавернах по всему Инглинду... Сэр Фрэнсис вздрагивает от женского голоса, раздавшегося позади него, и, обернувшись, видит темноволосую леди Женевьеву, одну из фрейлин королевы и дочь лорда, который способствовал его обучению рыцарскому искусству. Он знает её как женщину, столь же начитанную и красноречивую, как и он, обладающую почти такими же знаниями об ужасах Северо-Западного леса, если не большими, и ему интересно, вернулось бы в Инглинд больше выживших, если бы она или такие женщины, как леди Джейн, присоединились к их походу. Карие глаза дамы мягко блестят, когда она склоняет голову в знак приветствия. Тёмно-каштановые волосы скрыты под шелковой вуалью и эскофьоном темного цвета, что придает ей вид скорее девицы вольных нравов, чем фрейлины. - Я слышала, что в честь сэра Джеймса скоро напишут книгу. Я предполагаю, что она будет называться «Повесть о сэре Джеймсе и гарпии». Интересно, когда появится «Легенда о сэре Френсисе и Лесе»? Сэр Френсис улыбается в ответ на замечание дамы, но без особой приязни. - Миледи, только о тех, кто вознесён и благословлен во славе, слагают баллады, - говорит он негромко и хрипло. Он смотрит на гобелен, статую, меч: алтарь крови, невежества и ложной веры. Он морщится, представляя, как такой же алтарь воздвигнут в честь сэра Джеймса, а возможно, и в честь него самого или всей их загубленной кампании. - И я бы не хотел стать кумиром, чтобы подобное кровопролитие стало романтическим идеалом для других мальчиков, которые будут следовать по моим стопам. Если леди Женевьева и обращается к нему, он не слышит. Он снова смотрит на статую сэра Джона, пока его взгляд не падает на выгравированные буквы у её подножия: «Благословенны рыцари Святого Господа».