о разбитой кукле

нил поморщился, стоило взгляду зацепиться за зеркало, мимо которого он правда пытался прошмыгнуть незаметно для самого себя, но, к сожалению, не вышло.  ныне рыжие, ярко светящиеся в лучах проникающего через окно солнца, волосы блистали, неприятно ударяя по глазам. но джостен впервые не отошёл, сошкерившись, а остановился, давясь собственной волей и теми усилиями, которыми ему это обошлось.  смотреть на себя ему не нравилось.  джостен ненавидел голубые озерца своего отца, смотрящие в душу с собственного лица, и всей душой презирал чужие черты в зеркале. даже плотно сжатые губы, форма которых передалась ему от матери, почившей совсем недавно, но с видимым в голове образом, расплывшимся в памяти и потерявшим очертания, были ему крайне нелицеприятны.  ему не нравился он сам.  на мокром после душа теле сияли многочисленные шрамы; но особенно выделял он один, оставленный тем человеком, что заставлял нила ненавидеть себя также сильно, как и и его. след от утюга одними своими очертаниями заставлял в голове всплывать воспоминания обо всем ранее пережитом ужасе.  они не нравились нилу; эти противные, мерзкие картинки, жившие в нём и не меркнувшие.  каждый след на нём что-то да напоминал. и всё это было до того противно, что нил скривился пуще прежнего.  скривился и испугался собственного мерзкого выражения.  «смотри, сука. даже если страшно, смотри. это ты» — чьим-то, но точно не его голосом, прогремело где-то глубоко внутри. а джостен ненавидел себя настолько сильно, что действительно продолжил, и даже тогда, когда из глаз брызнули первые слёзы.  он так давно не плакал, что уже забыл, каково это.  спустя минуту сделал вывод, что кошмарно. но, безусловно, самый главный и единственный его кошмар стоял прямо перед ним, отражаясь в зеркальном прямоугольнике. порой он жил ради этого — ради собственных ежедневных унижений, возможности презирать себя, мучать.  и ненависть нила абсолютно не походила на ту, что к нему испытывал эндрю. это было предельно ясно — яснее неба в июльский солнечный день — но не мешало нилу думать о том, что эндрю «ненавидел» его искренне, причём, за всё то, чем джостен являлся. за тело, за мысли, за личность. он отмахивался от собственных доводов, в которые уверовал, и безуспешно пытался окружить эндрю своей любовью, так, чтобы это было заметно всем. и крайне внимательному миньярду тоже. в ответ он делал то же самое — каждый раз упрямо, с настоящей нежностью настоящим восхищением смотрел прямо в глаза тогда, когда джостен загонялся. на самом деле, миньярд всегда смотрел на него так — только нилу признать это было не дано. целовал эндрю нила точно также – привычно, собственнически, иногда любовно, оставляя следы на чувствительных ключицах, украшающие их и сейчас.  для джостена это был ещё один повод для большого, самого липкого отвращения к себе.  потому что эндрю стал его второй, но главной слабостью, из-за которой нил продолжал дышать изо дня в день. и не бежать, пытаясь обогнать мысли и людей, покушающихся на его жалкую жизнь, а жить. причём, довольно спокойно.  а проблемой номер один был он сам. этот домысел вызвал слабую ухмылку, мелькнувшую буквально на секунду, после чего утонувшую в океане пролитых им слёз, но джостен так и не отвел взгляд. жутко заболела голова. настолько разбитой куклой он не чувствовал себя очень... давно.  но тут, прерывая попытку придумать очередную шутку про самоненависть, в дверь осторожно постучали. тот, кто за ней стоял, наверняка заметил, сколько времени прошло с тех пор, как джостен зашёл в душ.  — нил? бля, ты скоро выйдешь? тут людей мать природа зовёт, пока ты торчишь в ванной целый час, – недовольно и даже жалобно проныл аарон, прерывая собственную речь монотонными, редкими стуками. как будто без них джостен мог отвлечься от чужого голоса и проигнорировать второго миньярда, продолжая думать о первом.  мимолетный позыв разбить зеркало рассыпался, оставшись незамеченным. нил отвечать не стал — лишь отвернулся к стене, на которой висело злосчастное зеркало, и накинул на до сих пор мокрое тело одежду настолько быстро, насколько смог.  слёзы утёр резко, так, что щёки с по-прежнему болящими ранами зажгло, но мстительно подумал, что так ему и надо, отчего впился зубами в нижнюю губу, жёстко прикусив её. чтобы было больнее.  после того, как нил вышел, аарон посмотрел на него с явным подозрением, обводя взглядом с ног до макушки. макушки, с которой незаметно пропала целая копна волос, вырванная в порыве злости и найденная чуть позже в сливе раковины. и пусть «это», живущее в ниле по отношению к самому себе, и не было очевидно, миньярд всё равно всё знал и прекрасно его понимал. 

***

знал и зачем-то, сам не поняв, зачем, передал эндрю, оставив тому честь самостоятельно разобраться с красными глазами, царапинами от ногтей по всем рукам и подавленностью нила.  и джостен так не понял, почему той ночью эндрю был особенно аккуратен, пальцами гладя его по спине, впервые крепко прижимая к себе и целуя так, как не целовал никогда.