Проводник

      — Что теперь будешь делать?       Мей Мей подпёрла плечом покрытую белым кафелем стену: стоять ровно не позволяла ужасная усталость, накопившаяся за последние недели.       — Ты о чём? — из уст Сёко вопрос прозвучал настолько непринуждённо, что создалось впечатление, будто женщина не до конца понимает происходящее вокруг. Чем-то отдалённо напоминало стадию отрицания.       — Обо всём.       Скальпель с металлическим грохотом ударился о медицинский поднос. В морге каждый звук ощущался особенно громко. Брюнетка облокотилась на край прозекторского стола, переваливая на руки существенную часть веса тщедушного тела, и тяжело вздохнула. Откровения были явно не тем, чем она хотела делиться. Не здесь. Не сейчас. Не с Мей. Нет, она ничего не имела против собеседницы как таковой, но не в этой теме. Иейри никогда не была с ней близкими подружками. Давними знакомыми, коллегами… Не более. Были ли у Сёко вообще близкие подруги? Это уже второстепенный на тот момент, однако не менее важный в принципе вопрос.       Внутри у врача творилась полная неразбериха. Снаружи в геометрической прогрессии рос объём работы: куча ещё живых пациентов на койках и ещё больше уже мертвых в холодильниках. На первых порах хотелось послать блондинку куда подальше, поинтересовавшись перед этим, с каких это пор она полюбила холодный морг и его химический запах чистящих средств? Хотя теперь там в первую очередь доминировало амбре от бессчётного числа выкуренных сигарет. Сколько раз Сёко щёлкнула зажигалкой? Она сама уже не знала. Однозначно много. Несколько смятых пустых пачек Marlboro были тому подтверждением.       И если бы в каждом квадратном сантиметре ощущался только табак. На первый план отчаянно пробивался железный, гемоглобиновый запах, от которого на этот раз даже у врача сосало под ложечкой. Да, это звучало максимально странно: как врача, которая с 15 лет контактирует с ранами и с трупами, которая на втором году обучения провела свыше полусотни вскрытий в рамках одного инцидента, которая чего только ни видела в жизни, может тошнить от крови? Но это был неоспоримый факт: её воротило. И не только от запаха. Но и от вида засохших луж на некогда белой плитке, и от звука подошв, прилипающих к ещё вязкой местами сукровице и отлипающих от неё при ходьбе… А что ещё можно было ожидать от той безумнейшей операции с Сёко и Оккоцу в главных ролях? Грязно и жутко. Об алых каплях, летящих вниз под силой гравитации, женщина явно ещё долго будет вспоминать с содроганием.       Руки у брюнетки никогда не отличались теплотой, но почему-то пальцы начало болезненно сводить от холода. Ладошки сжались в кулаки, отчаянно цепляясь за белое покрывало, укрывавшее одно из милых сердцу тел. Уже полуживая душа Иейри внутри болезненно сжималась, предвещая срыв катастрофических размеров. Нужно было выпроводить мага прочь побыстрее.       — Не знаю. Как только пойму, поставлю тебя в известность.       И она ушла. Возможно, это было чересчур грубо. Но думать о чувствах других Сёко уже, откровенно говоря, задолбалась. О ней заботу если и проявляли, то как-то не к месту и невовремя.       Горячие слёзы побежали по щекам, затекая под медицинскую маску и собираясь где-то под подбородком, будучи не в силах преодолеть слой непромокаемой ткани. Она устала. Не сколько физически, сколько морально. Почему-то двум трепанациям, так сказать, в одну сторону, а потом в другую, она подошла спокойно. Поначалу, во всяком случае. Теперь то её стало накрывать осознание масштабов всего произошедшего. И страшно было представить, что бы было, если бы дело не выгорело. Но это события прошлого. В настоящем же ожидали трупы под некогда белоснежными простынями. И она не могла. И ни то что вскрыть. Даже откинуть ткань и посмотреть в навсегда застывшее лицо не могла себя заставить. Это было жалким оправданием сказать, что помешал визит Мей Мей, или необходимость следить за жизненными показателями раненых. Сёко морально не была готова к этому испытанию. Наверное, к подобному в принципе невозможно хоть как-то подготовится. Вроде бы, на первый взгляд, это даже хорошо: значит, работа не стала чем-то рутинным, а покойники не начали восприниматься как куски какого-то сырого материала, выступающих на второстепенных ролях. Получается, патологоанатом видела в них некогда живых магов, людей, друзей. Но это же и было проклятьем: рука с зажатым скальпелем непроизвольно немела над бледной кожей. Хотя Иейри и до этого то ещё не дошла.       Колени предательски затряслись, стоило женщине предпринять ещё одну жалкую попытку потянуться к краю белой тряпки. Взгляд зафиксировался на тёмно-бурой полосе как раз в том месте, где ткань соприкасалась со лбом покойника. Она не хотела злиться на Сатору за это. В памяти всё ещё сохранились картинки годичной давности: его поражённое скорбью лицо, пустые глаза… Но всё равно злилась. Безумно злилась. Сёко с трудом могла простить то, что он буквально прогнал её от тела Сугуру, желая сидеть там в одиночестве. Ему было чертовски больно. Она это понимала и принимала. Отказ кремировать тело уже тогда выглядел плохой идеей, но и это врач могла проглотить. Безусловно, с обидой. Несообщение судьбы тела Гёто было сродни удару тупым ножом. Ей некуда было прийти, негде поплакать и, может быть, выкурить одну-другую сигарету по старой памяти. Даже после этого маг худо-бедно оправилась. Ну как сказать… Просто рана затянулась тонкой корочкой, периодически кровоточа и напоминая о страшной обиде. Но после инцидента в Сибуе рана вскрылась по полной и, видимо, расползлась в стороны ещё больше. И если бы не Тюремное Царство Иейри бы высказала ему всё, что копилось внутри без малого год. К огромному ужасу для себя, женщина всё ещё злилась на уже мёртвого Сатору за его выходку с телом: если бы кремация всё же состоялась, Кэндзяку бы не завладел телом Сугуру, не осквернил его.       Непригодная для дальнейшего использования маска вместе с длинными плотными перчатками патологоанатома валялась уже где-то на полу. Через секунду в дальнюю стену полетел поднос вместе со всем содержимым: все инструменты с отвратительным звоном оказались разбросанными по и без того перепачканному полу. За этим должен был последовать отчаянный крик, выплёскивающий наружу всю боль, копившуюся годами и достигшую своего апогея совсем недавно, но рот был предусмотрительно заткнут худой ладонью. В результате раздался лишь протяжный вой, но не менее жуткий и жалкий. Привлекать внимание пациентов, которые были не так уж и далеко, ей совершенно не хотелось.       Сёко его любила. Всегда любила. Ни смотря ни на что. И будет любить до скончания своих дней. Но от свершившейся истории ей было невыносимо больно. Душа разрывалась от диссонанса. С одной стороны, женщина была зла на всех и вся. В первую очередь на Годжо. А потом и на остальных, кто проигнорировал её страдания от той чёртовой резни в деревне, от смертного приговора Гёто, от его смерти и банальной невозможности проститься в конце концов. С другой стороны, ей нужно было злиться исключительно на саму себя. Что, любила Сугуру? Херово любила. Если откровенно говоря прошляпила его глубокую депрессию, его откат в это болото. За что тебя жалеть, чем помогать, если ты ему помочь не смогла?!       Почему-то сейчас она наконец-то смогла отодвинуть покрывало и посмотреть на застывшее лицо возлюбленного.       — Прости, прости, прости… — крупные слёзы почти без остановки капали с её глаз на его губы, щёки, лоб со следом от лоботомии: она до этого не смогла заставить себя не то что шов наложить, но хотя бы закрыть рану отдельной полоской ткани. — Если бы можно обернуть время вспять…       Если бы… Она бежала бы с ним. Всё бы могло сложиться иначе. Обязательно бы сложилось. Она бы исправила последствия своей слепоты и пожила бы счастливо. Хотя бы лет 10. Всяко лучше, чем бренное существование в течение всего это времени.       — Чертов…чёртов… Синдзюку — дыхание прерывалась мокрыми всхлипами, а вместе с этим заплетался и язык. — Там мы расстались и там же встретились вновь.       От прикосновения к холодным губам мужчины Сёко словно током прошибло. Она прощалась. Пыталась это сделать. Однозначно никогда не получится полностью отпустить.       — Боги, зачем вы забрали их всех, но сохранили мою жалкую жизнь? — она опёрлась предплечьями на стол по обе стороны от головы Сугуру и прислонилось своим лбом к его, сглатывая настолько солёные, что даже горькие слёзы.       Может быть ей было суждено спасти Маки? Хотя сама девушка приложила к своему спасению больше усилий, чем этого сделала врач. Но побыть рядом в течение тех бесконечно долгих, ужасных пяти минут она была обязана. Пусть хоть кто-то будет счастлив. Хоть кто-то проживёт жизнь так, как не смогли они с Гёто. Хотя хотели. Очень хотели.       В последние годы Иейри очень много работала и очень мало спала. И не потому, что было некогда. Она просто не могла заснуть. Бессонница одолевала, заставляя львиную долю времени пялиться в потолок и предаваться мечтам в сослагательном наклонении. Она часто представляла, как Сугуру преподаёт в Токийском колледже. Почему-то женщина была уверена, что он бы с лёгкостью нашёл общий язык с второкурсниками. Зенин бы точно относилась к нему более благосклонно, чем к Сатору с его эпизодическим раздолбайством. Если бы только не те роковые события одиннадцатилетней давности…       Иейри не знала, сколько так простояла, согнувшись вдвое над секционным столом. Перед мокрыми и опухшими глазами всё плыло. В кармане халата нашлась полупустая пачка сигарет. А она ведь якобы бросила несколько лет назад. С первого раза высечь искру из зажигалки не получилось. Со второго, в общем-то, тоже. Может быть, где-то с пятого и удалось. Привычный дым обжёг лёгкие. Стресс на самом деле не снимало, но эффект плацебо делал своё дело.       Нужно было собрать остатки самообладания в кучу и начать уже наконец-то работать. В холодильниках ожидали тела близких. И при всей боли, всём нежелании нужно было их вскрыть. А потом кремировать. Чем быстрее, тем лучше. Навязчивый, липкий страх, что повторится история в стиле Кэндзяку и Гёто, душил изнутри. И увы, кроме врача, выполнить эту весьма грязную миссию было некому. Видимо предназначение Сёко как раз в этом и заключалось: быть последней остановкой между миром живых и миром мёртвых, выступать своего рода проводником для каждого, кто сложил голову в жестокой и извечной борьбе с проклятиями.