Миндальный раф к клубнике со сливками

– Слушай, Рюдзаки, и почему ты так любишь сладкое?       Рюдзаки в ответ только снова отломил ложечкой кусок кремового торта с клубникой и положил его в рот. – Ей-богу, Кире будет проще дождаться, пока ты умрёшь от сахарного диабета.       Лайт вздохнул и запустил руку в свои волосы, взъерошивая и так неуложенную чёлку. Эл поставил тарелку себе на колени, не желая, чтобы она намокла, находясь на залитом дождевой водой покрытии крыши, и полез в карман. Найденный телефон был быстро приложен к уху, и секунд через пять Эл произнёс: – Мацуда, если я умру от сахарного диабета, то Ягами Лайт – Кира, – и сбросил трубку. Лайт с выражением лица “серёзно что-ли?” цыкнул и, оперевшись на выставленную назад руку, в которую, честно говоря, впивались мелкие камешки крыши, выглянул за навес, под которым они сидели. Дожди обещали весь месяц, так что ничего удивительного в том, что и сегодня была гроза. Тучи светились и громыхали, будто в последний раз одаривали землю своей животворящей жидкостью. – И чего Райдзину неймётся? – Да Зевс его знает.       Лайт хмыкнул, не очень успешно подавив смешок, и с улыбкой обернулся к Элу. Тот уже давным-давно продолжал оперативное уничтожение куска торта. – Нет, ну правда. Вы только на него посмотрите. Как у тебя еще желудок не слипся? – Потому что с физиологческой точки зрения, – Рюдзаки прервался, чтобы проглотить клубнику, – это невозможно. Вся пища сначала проходит через пережевывание зубами во рту, затем через пищевод и только потом достигает желудка. В желудке всегда есть определенное количество кислоты, которое при необходимости организм увеличит, так что она в любом случае переварится. – Спасибо, профессор Буква Английского Алфавита. – Приятно получить титул от лучшего школьника Японии.       Ягами беззвучно засмеялся, в то время как Рюдзаки с видом брошенного несчастного щенка отставил в сторону опустевшее, но вылизанное чуть ли не до блеска блюдце. – Боже, Рюдзаки, – Лайт кашлянул и протер левой рукой веки. Взгляд у него был усталый и сонный, но мешков под глазами не было, особенно таких, как у Эла. – Пойдём внутрь, а? Нас тут промочит и продует окончательно, а у тебя еще и торт закончился. – Ты иди, а я посижу ещё немного, – Рюдзаки обхватил свои колени и уставился на угольные клубы туч, между которыми то и дело вспыхивали сероватым светом заряды молний. – Что тебе тут нравится… – задался риторическим вопросом Лайт, с лёгким покряхтыванием поднимаясь на ноги. – Колокола не звонят так сильно.       Сколько бы Лайт это не вспоминал, сколько бы это ему не снилось, он каждый раз думал одно и тоже: вот он, ствол. Почему-то с того дня Рюдзаки стал для него гораздо более интересен не только как гениальный детектив, неординарная личность и друг, но и как что-то большее. Что-то, что люди называют любовью, стало разрастаться в тысячу раз быстрее, забивая все гектары сердца своими корнями, выкашивая огороды рациональности и все пробиваясь и пробиваясь вверх, к поверхности сердца, чтобы вырваться из него и поглотить и тело.       Особенно оно стало раздражать и мешать после того, как к нему вернулись воспоминания. Кира наконец возродился, осталось только одно: убить заклятого врага, детектива L, и всё будет кончено. И вроде бы всё идёт по старому плану: Ягами помнит, что Рэм убьёт Рюдзаки, и пока в одной его стороне души бушует чувство триумфа, другую дерут кошки. В нем будто поселились двое, и оба требуют совершенно противоположного, как демон и ангел: один желает убить, а другой полюбить.       И каждый раз Ягами не может решить, чью сторону принять. Ум говорит вспомнить свою большую цель, а сердце так и тащит его к детективу, словно гвоздик к магниту. И сопротивляться не получается. Впервые его посетили такие сильные чувства, да еще и к мужчине, мозг отказывается игнорировать их. А все неигнорируемое надо изучать. Вот и идёт он в разрез всей своей стратегии прямо сейчас на крышу. К кому, почему именно туда, зачем? К Рюдзаки, потому что он сейчас там, чтобы признаться в любви. Верно. Похоже, великий Бог Нового Мира совершил глупейшую ошибку: влюбился во врага.       Когда Лайт сидел за своим компьютером, пытаясь забить эти чертовы чувства в самый дальний угол, а лучше и вообще вытравить, но беспардонно делая вид, что работает, он совершенно не ожидал, что к ним зайдет Ватари. Не в том смысле, что именно Ватари – в этом не было ничего необычного. Соль была в том, что он принёс. На стол перед Рюдзаки встала квадратная коробка, размером с небольшую декоративную подушку, с картинкой деревянного конструкторного домика. Выше картинки была надпись: «Разборный домик №4». – Рюдзаки, что это?       Эл кивнул Ватари, и тот вышел. Остальные члены группы тоже уставились на детектива. Тот пожал плечами: – Я подумал, что ты в последнее время выглядишь гораздо более уставшим, чем обычно, Лайт-кун, – Эл направил на него взгляд своих темно-серых с примесью голубого глаз с бездонными черными зрачками, и Ягами от такого прямого контакта стало не по себе, хотя раньше он спокойно такое выносил. Проклятое дерьмо эти ваши чувства! – Вот и решил купить что-нибудь, что отвелечет твой мозг от расследования, но в тоже время продолжит развивать когнитивные функции. – И ты купил детский коструктор? – Лайт был совершенно ошарашен. С одной стороны, его за ребенка считают, но с другой… на сердце теплее стало от мысли, что L заботится о нём. «Не смей, Ягами, никакой теплоты! Никаких эмоций, только холодный расчёт!» – кричал Кира. «Но мы любим Рюдзаки!» – отвечал обычный парень Лайт. «Ты любишь его, пацан с непрошедшим подростковым периодом! Мы обязаны отбросить всю мишуру и добиться своей цели, построить Новый Мир!» «От любви так просто не избавиться! Это ты бесчувственная мразь, убийца!»       Лайт зарычал и откинулся на спинку стула. Эл, наблюдавший за всей сменой выражений его лица, сделал для себя неутешающие выводы. – Ягами, – ноль реакции. – Лайт-кун, – а вот на своё имя с суффиксом парень отозвался моментально, поднявшись и повернув голову к нему. Эл коротко улыбнулся, что не осталось не замеченным со стороны Ягами. Его щеки слегка зарозовились, когда он осознал, чему улыбается Рюдзаки, но он не отвёл взгляда от детектива.       «А ты молодец, дорогой вернувшийся Кира.» – Лайт-кун, давай ненадолго прервёмся. Я хочу собрать хотя бы один домик. – О? – «Чёрт, если я сейчас соглашусь, это будет равносильно проигрышу. Бог Нового Мира не может так опозориться. Я не могу..!» – Ладно.       В этот раз рациональность и правда его покинула.       Шаг. Еще шаг. Стук от подошв кроссовок в таком огромном и пустом помещении имеет адовую громкость. Руки сжаты в кулаки так, что ногти впиваются в ладони, хоть чуть-чуть перетягивая внимание на себя. От волнения у него внезапно дрожит челюсть, но он быстро спохватывается и унимает тряску. Хотя нервозность, конечно же, не проходит. Потому что, чёрт бы его подрал, он сейчас идёт признаваться в любви грёбанному L. Своему заклятому врагу.       Хотя другого выхода уже нет.       Он слишком долго пытался избавиться от этого огня, но как же это сделаешь, когда уголь до сих пор лежит внутри? А даже если его убрать, стоящие рядом деревья снова набросают хвороста, и случайный прохожий решит помочь несчастному без костра и зажжет его снова.       Лайт перепрыгивает через предпоследнюю ступеньку и сразу оказывается перед дверью на крышу. Через стекло он уже видел, что L снова стоит и мокнет под грозовым ливнем. С другой стороны, так даже лучше: никто другой сюда не сунется в такую непогоду, так что можно не беспокоиться хотя бы за секретность.       Лайт выдыхает.       Смертный час Киры настал. – Рюдзаки, только не говори мне, что… – Да. – Да твою мать! Мы же всё собрали правильно! – Лайт бахнул кулаками по полу, пока со стороны диванов послышалось отцовское «А ну не ругайся!» – Что не так? Кто делал эту чёртову инструкцию, кому руки вырвать!? – Зря злишься. Всё-таки это самый сложный домик. Да и никто не говорил, что конструктор детский.       Лайт взял в руки крышку коробки, покрутил ее и выдал саркастичное «ха». – Я так и вижу, как трёхлетний ребенок сидит и с сосредоточенным видом разбирается, в каком порядке соединять деревяшки. – Плашка «3+» означает только то, что давать конструктор детям меньшего возраста нельзя, так как в нём есть мелкие детали, – L покрутил в пальцах самую мелкую деревянную полоску с двумя кубиками на концах. Ягами выпустил полувздох-полустон и параллельно вскинул голову к потолку, разложил ноги из позы лотоса в стороны.       Эл, чем больше наблюдал за ним, тем больше переставал что-либо понимать. То Ягами Лайт снова казался ему Кирой, то абсолютно точно был самим собой. В нём будто поселились две личности, которые не могли найти компромисс. А ещё и это гнетущее чувство уготованной ему самому незавидной участи заставляло колокола бить в голове с двойным остервенением, так, что порой до одури хотелось попасть в самый настоящий ураган или цунами, хоть бы не слышать этот реквием. – Прости, Лайт-кун, я отойду, – он встал и, так и не разогнувшись до конца, направился на крышу. – Ты куда? Рюдзаки? – Рюдзаки!       Дверь на крышу с силой распахивается. Лайт шустро выступает под навес, прикрывая голову правой рукой. Его глаза сразу фиксируются на том, кого он искал. L стоит почти ровно, его руки в карманах, а голова поднята вверх, к пепельным буревым тучам. Он то ли правда не расслышал, что кричал Ягами, то ли просто решил повеселиться, но прикладывает ладонь к уху, дескать, кричи громче, Лайт-кун! Ягами трясёт головой, подавляя желание Киры подбежать и хряпнуть детективу по башке, и снова кричит: – Рюдзаки! Уйди из-под дождя! Я хочу поговорить!       В ответ L только освещает его своей фирменной улыбкой-дугой и наклоняет голову. Лайт с придыханием, немного раздражённо простанывает и выходит из-под навеса. Его моментально обливает ледяной водой, и кожа покрывается мурашками. Оказывается, ливень был будто водопад, да еще и ветер холоднющий. – Всё-таки заставил меня вымокнуть, да?       Вопрос потухает в шуме бьющихся о крышу капель. – Что ты здесь делаешь, Рюдзаки? – Так, просто стою и слушаю звон колокола. Слышишь его? – Рюдзаки вытягивается и вглядывается в линию горизонта, почти задымлённую углём небес. – Звон? – «Снова?» – Да. Он сегодня звонит громче, чем обычно.       Лайт оглядывается по сторонам. – Но я не слышу его. – Неужели? Он сегодня звонит не переставая. Мне стало так интересно, это из храма? Там свадьба? Или же… – детектив кажется таким безжизненным, словно кто-то высосал из него всю энергию, которой и так никогда не было в достаточном количестве.       Кире внутри так и хотелось огрызнуться: «Что ты несёшь, Рюдзаки? Хватит болтать глупости, идём вниз», но Лайт не мог себе этого позволить. Не сейчас, когда происходит второй самый важный момент в его жизни. – Рюдзаки, я… – Прости, – он снова сгорбливается, опускает потухший взгляд куда-то в пол и поворачивает голову обратно. Кажется, L даже и не старается что-то отрицать. Будто ожидает чего-то неизвестного, но такого ужасающего и при этом неизбежного, что хочется просто раствориться в ливне и не вернуться никогда. – Я часто несу какую-то чушь. Ты бы поменьше слушал меня.       Лайт немного прищуривается, замечая, как с волос вымокшего до нитки детектива слетают мелкие капельки воды. – Рюдзаки, вообще-то я… – внезапно в горле встает болезненный ком. Забавно. Всю жизнь врал и не давился, а теперь, когда надо сказать правду, ни слова изо рта не выходит. L медленно оборачивается к нему, не получив продолжения, и смотрит прямо в глаза. И в этих детских гляделках Ягами внезапно совершенно не хочется выиграть. Его пробивает дрожь. Он не выносит. Он отводит взгляд. Хочется упасть на колени и разрыдаться от того, как переполнена его эмоциональная чаша, но он держится. Не зря же он всё-таки считает себя хорошим актёром?       А Эл, наблюдая за реакцией Лайта, всё больше впадает в умственную прострацию. Ягами словно запутанный лабиринт: выход должен быть один, но по пути находишь столько ложных ходов и ловушек, что нельзя верить уже ничему. Просто не верится.       Лайт протирает веки тыльной стороной ладони, выдыхает, будто собираясь с мыслями, и смотрит детективу прямо в глаза. – Рюдзаки. Хотя нет: L, – Эл переферийным зрением замечает, как ладони парня сжимаются в кулаки. – Я должен сказать тебе: думаю, я тебя люблю. Ветер обдувает их, мокрых, облепленных тряпками, а не одеждой, своими ледяными порывами, гром гремит где-то вдалеке, сверкают молнии, а они все стоят и стоят. Всё мокнут и мокнут. Под звуки грозы. Только у Эла в голове затихли все колокола. Он своими бездонными серо-голубыми глазами просто пялится на Лайта, в шоке. А Ягами от этого чувствует себя всё ужаснее и ужаснее. В конце концов он отворачивает голову вправо, глядит на пол, мысленно пересчитывая те самые камешки, стараясь хоть как-то отвлечься. – Ты в меня влюбился, Лайт-кун?       Ничего очевиднее Ягами, кажется, и не слышал. – Да. Сам же говорю. О таком я врать не стану, даже и не думай спрашивать, – он сразу обрубает возможный вопрос детектива о том, что это такой способ доказать, что он не Кира. – Однако, что ты предпримешь, если я не верю? – Рюдзаки как-то по-птичьи наклоняет голову, будто всё ещё считает это шуткой. Хотя почему будто? Лайт выпускает радражение выдохом. Хотя на самом деле это замаскированное смущение, ведь он понял, к чему идёт дело. – Поцелую.       Он быстро шагает к Рюдзаки и прежде, чем тот успевает что-либо поделать, кладёт свои ладони тому на щёки и припадает к его губам. У Лайта они мягкие, ухоженные, отдают миндальным рафом, который он так любит пить за работой, а у Эла шершавые, местами тоненькие лоскутки поверхностоной плёночки откусаны, но у обоих губы давным-давно намокли, отчего в поцелуе явный привкус дождевой воды. Ягами проводит большим пальцем по скуле детектива, отмечая, что у него довольно сухая кожа, и затем быстро отстраняется. Поцелуй выходит хоть и коротким и односторонним, но в нем Рюдзаки ощущает искреннюю влюблённость и даже некоторую подростковую неловкость; касания выходят будто бы неумелыми, словно бы Лайт раньше ни разу не целовался, что было откровенной ложью, ведь у него было достаточно девушек.       Эл расширенными глазами глядит на Лайта, начинает по привычке покусывать ноготь своего большого пальца, усиленно размышляя. Ягами тоже молчит, ожидает, когда детектив ответит хоть как-то. Однако, когда молчание длится чуть ли не пять минут, его неизменная нетерпеливая натура даёт о себе знать. – Я надеюсь, ты не хочешь как влюблённая семикласница просить у меня времени «на подумать»?       Тишина. – Рюдзаки! – Идём отсюда. Ты промок.       Очень хочется выкрикнуть что-нибудь ещё. Чёртовы чувства бушуют в нём так, как океанический тайфун создает волны: остервенело и без тормозов. Но он сдерживается снова. – Ты так-то тоже.       Если выжать их обоих, то, кажется, можно заполнить Байкал. Под кроссовками Лайта уже образовались лужи. Он сидит и вытирает голову полотенцем, когда Эл подходит сзади. – Нас хоть выжимай. – Тебе спасибо. – Извини. Я сожалею.       Ягами не видит лица детектива, но чувствует, что тот в раздумьях. Он хочет уже повернуться, как L сам садится на корточки парой ступенек ниже и берет его стопу в руку, собираясь протереть полотенцем. – Что ты делаешь, Рюдзаки? – L наверняка решил опять проверить его, но дрожащий взволнованный голос выдает Лайта с потрохами. Рюдзаки поднимает на него непонимающий взгляд, как будто ему действительно невдомёк, что он провоцирует человека, который ему только что в любви признался. – Я тебе помогаю. Ты так тщательно вытираешься. – Не надо, я сам в состоянии, – кажется, он снова начинает розоветь. Будто пламенем покрытые уши говорят сами за себя. – Давай массаж ног сделаю. Хотя бы часть своей вины искуплю. У меня хорошо получается, – L возвращает глаза к ногам Ягами и проводит полотенцем по своду стопы. Лайт от неожиданности мычит и понимает, что это больше было похоже на стон. – А, я нечаянно, – с угольных волос Эла на ногу Лайта падают капельки. Парень вздрагивает.       Шурх.       Своим полотенцем он промакивает чёлку Эла. – Я тебе вытру волосы, – маленькая пауза, – а то стараешься зазря. – Прости.       L на миг глядит на его лицо, но затем вовращается к своему делу. –…ак вышло? – детектив что-то тихо бормочет. – Что? – Я думал, мы скоро расстанемся. – А? Ох.       Лайт прикрывает глаза. Так значит, L нутром чувствовал, что скоро умрёт. И ведь умер бы, если б не эта глупая влюблённость. Ягами выдыхает.       Опять он об этом думает. – Ну, может быть, судьбу можно изменить? – Влюбив в себя своего врага? – Ха, опять ты за своё, – и всё-таки он не был готов раскрываться: ведь тогда тюрьма обеспечена.       Ягами наклоняется и берёт запястья Рюдзаки в свои руки. Тот нечитаемым взглядом следит за его движениями. Лайт немного сжимает его правое запястье, и детектив выпускает полотенце. – Так что ты решил, L?       Рюдзаки медленно поднимает пустые глаза на него. Чуть закусывает верхнюю губу, но затем приоткрывает рот; привстаёт, тянется правой рукой к лицу Лайта, пока тот продолжает держать его кисть, кладёт ладонь ему на щёку и оставляет еле ощутимый поцелуй над скулой. Лайт смеётся.       Хотя сердце неистово режет в груди, пронзённое шипами безразличия.