Похорони меня, солнце

— Ян, придурок, сколько раз я говорил тебе не курить рядом с собаками?! — Ян равнодушно вынул сигарету изо рта, бросил её в урну и поднял тусклые глаза на подошедшего кинолога. — Три. Собаки, заметив, что намечается что-то нехорошее, тут же отбежали подальше. — Ещё раз увижу, и ты вылетишь отсюда моментально, ясно? — продолжал злиться Александр, один из главных специалистов в питомнике, немолодой мужчина, который перед кем-то представал до мурашек страшным и суровым, а перед кем-то — самым добродушным человеком на свете. Ян Грустеев, конечно, попал в первую группу. — Да что у тебя за глаза-то дурацкие?.. — нахмурившись, пробормотал он, обращаясь скорее к самому себе. Впрочем, глаза у Яна и вправду были дурацкие — казалось, никто никогда не видел в них ничего интереснее равнодушия. А он ничего и не чувствовал. — Мзицанцы они все такие придурки, — с усмешкой, очень заметно пропитанной ненавистью, сказал Костя, лучший друг Александра, подходя к ним и кладя руку на плечо последнего. — Пойдём, оставь ты его. Грустеев молча проводил их взглядом и провёл пальцами по потрескавшимся губам. Жаль, на новые сигареты деньги хрен откопаешь. Глаза у него дурацкие… Да всё у него дурацкое, чего уж там. Мзицанец же. На секунду он замер, поняв, что не знает, ирония это была или нет… и так и не нашёл ответа. Кашлянув, Ян наконец занялся тем, чем ему заниматься следовало — поднял взгляд на абсолютно одинаковых в его глазах овчарок, хотя он помнил кличку каждой из них и мог без труда отличить друг от друга. — Ещё и больной там с собаками сидит! — недовольно крикнул Костя, однако он даже не посмотрел в его сторону. Сколько он уже тут сидит? С самого выпуска, два года? Как вообще так получилось, что это всё, на что он способен? Видимо, потому что каждый день неизменно начинался с «ну вот на следующей неделе точно спрыгну», но он, конечно, всё жил, жил, жил, и случайная работа, найденная «на первое время» (хотя чёрт знает, зачем она вообще была ему нужна), так с ним и осталась. Это как спортзал, только со смертью… Вот завтра, и его — точно-точно! — наконец не станет, потому что должно было не стать ещё девятнадцать лет назад, потому что он лишний, ошибка, никому не нужный кусок мяса, военный трофей, которого изредка пинают ради забавы. Да он даже трофей ненастоящий, он не мзицанец, потому что нельзя принадлежать стране, из которой тебя забрали, когда тебе был год, нельзя принадлежать стране, о которой ты не знаешь ничего, кроме того, что там, конечно, живут одни неполноценные идиоты!.. Но и не мирриец, хотя по всем документам это, безусловно, так, но им даже самим противно его таковым называть… Да у него даже имя ненастоящее, выдуманное этими ублюдками, которые сделали его таким, которые забрали его и сделали никем! Ещё и в паспорте это насмешливое «мирриец», как будто они нового человека создали, с новым именем и новым гражданством, ага. Он настолько ошибочный, что его даже способностью радоваться не одарили, это же даже смешно… На самом деле Ян даже сам до конца не понимал, как же так получилось, что когда все вокруг радовались и смеялись, ему всегда было всё равно. Точнее, не совсем всегда — в детстве, лет так, наверное, до тринадцати, внутри ещё что-то было, что-то живое, маленькое, ранимое, что постоянно ныло и к тому, что он был единственным забранным из Мзицаны ребёнком в детдоме, добавляло ещё и образ «вечно грустного мальчика», которому нигде и ни с кем не было интересно. А потом, видимо, это так утомило его сознание, что оно решило, что проще было бы не чувствовать вовсе, и внутри осталась только огромная зияющая дыра. Грустеев был не сложным ребёнком, а скорее удивительным, его искренне никогда ничего не интересовало, он был похож на робота, у которого нет ни собственных эмоций, ни интересов, ни вообще чего-либо живого, настоящего. Наверное, за всю жизнь он хотел и продолжает хотеть только одного — собственной смерти. Взрослые очень быстро — маленьких детей вообще просто в чём-либо убедить — убедили его в том, что мзицанцы — плохие, ну а дети, соответственно, в том, что плохой, следовательно, и он сам тоже, и Ян до сих пор с готовностью в это верил, только вот и миррийцев он ненавидел тоже, потому что, несмотря на то, что его самого и следует не любить, они делали это с особой жестокостью, такой, что инстинкт самосохранения брал вверх над убеждённостью в правильности их действий. Вот таким Ян Грустеев два года назад и оказался выкинутым в реальный мир — не способным чувствовать ничего, кроме ненависти ко всем вокруг и к себе самому, и реальный мир, конечно, быстро сделал из него до ужаса жестокого человека. — Ястреб и Сокол, отцепитесь друг от друга, сволочи!.. — лениво прикрикнул он на двух псов, которые уже чуть ли не вгрызались друг другу в глотки. Те, всё ещё напряжённые до предела, повернули голову в его сторону, готовые в любой момент продолжить схватку. — Подошли ко мне, — приказал Ян, видя, что просто так они не успокоятся. Собаки, чуть понурив головы, поплелись к нему. — Быстрее! — оба немного испуганно перешли на трусцу. — Сидеть оба. Вот так и сидите, пока не успокоитесь. Псы его побаивались, несмотря на то, что здесь все были к ним довольно требовательны, их, видимо, всё-таки пугало его тотальное отсутствие эмпатии, хотя, как говорится, «многого захотели» — её не было даже к людям. Здесь разводили, выращивали и тренировали служебных собак, в основном овчарок, а потом за неплохую сумму продавали их частным военным компаниям, а иногда даже каким-то государственным структурам, хотя у них, как правило, собаки были свои и тренировали их на месте. ЧВК же после той войны развелось, конечно, предостаточно, и бизнес процветал. Ян попал сюда случайно, надо было на что-то жить первое время, а здесь как раз не хватало людей, его за месяц, а может, даже меньше, научили основным вещам, и его это устроило — зарплаты на еду хватало, а сама работа была несложная, он занимался только уходом и присмотром, а тренировки почти никогда не проводил, потому что собакам повалить его вечно уставшее тело было слишком легко, а ему самому становилось просто безумно страшно каждый раз, когда он чувствовал себя беспомощным перед чьей-то грубой силой. — Саша, там к нам приехали! — донёсся до него крик Кости, затем он на пару секунд притих, видимо, выясняя, кем были очередные гости, и снова заорал: — из «Зверя»! Ян вздрогнул, сам не поняв, отчего. Грустеев не помнил, первый раз ли с ним такое происходит, волна не сильной, но на фоне привычного «ничего» очень ощутимой паники прокатилась по всему телу, гонимая какими-то очень смутными воспоминаниями, дыхание едва заметно участилось, стало страшно, как если бы его снова били. И вдруг в голову врезалось — они. В детстве, когда ему ещё хоть сколько-то было важно своё прошлое, он много расспрашивал воспитателей о том, как здесь оказался, и те спокойно рассказывали ему всю правду; им, как и тем ублюдкам, казалось, что они спасли его, что он непременно должен быть им благодарен, в том числе и за это глумливое «мирриец» в паспорте. И теперь он отчётливо помнил — его забрали люди из «Зверя». Тщетно пытаясь прийти в себя, потому что незнакомое чувство сбивало его с толку и пугало, Ян, чуть пошатываясь, поспешил к воротам, по дороге вспоминая и всё остальное, что ему тогда рассказали. Их было двое… Виктор и… и Михаил? Да, Михаил Пологин, фамилия ещё идиотская такая, вот такой же идиотской фамилией этот — он выдохнул и прикрыл глаза, в голове перемешались все нецензурные оскорбления — и его одарил… Злость, единственная живая эмоция в нём, с каждой секундой заполняла собой всё больше и больше, казалось, что вот сейчас он выйдет к воротам и сразу их узнает, что там будут стоять самые уродливые уроды на свете… — Ян, ты куда? — вдруг остановил его Александр, и Грустеев моментально пришёл в себя. В голове первого удивление и даже какая-то боязнь перед таким странным поведением такого странного человека явно победила всю строгость и злость, которую он хотел вложить в вопрос. — Я… — взгляд у него стал потерянным, словно Ян и вовсе не понимал, где находится и что происходит. — Можно я, пожалуйста, их увижу?.. Пожалуйста… — и тут только он понял, что не знает, зачем они ему так нужны, что не хочет знать своё прошлое, не хочет даже думать о нём, не хочет вспоминать, что он мзицанец, да он их ненавидит!.. — Ты с ума сошёл? — Александра явно сбивало с толку состояние его самого равнодушного работника, но тем не менее, он всё же стал зол. — Хочешь, чтобы они подумали, что у нас собак мзицанцы учат, и к нам больше никогда никто не приехал, а, придурок? Ян на секунду замер, осознавая правдивость его слов, однако вскоре с его губ сорвалась привычная нездоровая усмешка: — Да ладно, они только повеселятся, я для них, как уродская игрушка, над которой можно бесплатно поиздеваться. Понимаете, я ж теперь не угроза, а официально дерьмо, — от резкого осознания собственной ничтожности захотелось расхохотаться, но он сдержался, издав только какой-то надрывистый смешок. — Пожалуйста… Несколько секунд Александр недоверчиво смотрел в его тусклые весёлые глаза, думая, но затем наконец согласился, кивнув: — Ладно, идём, — затем обернулся через плечо и крикнул кому-то вдалеке: — Серёж, посмотри за собаками! — Как зовут тех, кто приехал? — негромко спросил Грустеев через несколько секунд. — Михаил Пологин. Он один. Ян даже споткнулся от удивления, ему вдруг захотелось заплакать, как тогда, когда он был ещё совсем-совсем маленьким, когда он ещё мог заплакать. В дыре внутри появилась то ли сводящая с ума злость, то ли страх — а может, и то, и другое. По дороге Грустеев понял, зачем они ему так нужны — он хочет отомстить, он не хочет больше жить, он никогда не хотел, и желание наказать того, кто обрёк его на это, с каждой секундой овладевало им всё больше и больше. — Только не смей ничего вытворять там, — пригрозил Александр, когда они уже подходили к воротам. Ян, не вникая в смысл сказанного, нетерпеливо кивнул. Однако никаких самых уродливых уродов на свете он там не увидел — перед ним оказался только мужчина в военной форме лет сорока с отвратительным прямоугольным лицом и такими же отвратительными маленькими глазками, с которым уже непринуждённо беседовал Костя. И тем не менее гнев вспыхнул в нём с такой силой, что даже пальцы мелко задрожали от напряжения. Казалось, он вот-вот не выдержит и ударит его, крикнет, что пора расплатиться за то, что он натворил девятнадцать лет назад… — Привет, мзицанец, — насмешливый хрипловатый голос выдернул его из мыслей; Грустеев моргнул и негромко, стараясь, чтобы его голос звучал как обычно, произнёс: — Здрасьте. — Пойдёмте собак посмотрим, — с улыбкой вмешался Костя, явно пытаясь не допустить конфликта, и, уводя Михаила, кинул вопросительный взгляд на друга, мол, какого чёрта он тут делает? К счастью, Ян оказался прав — его присутствие скорее веселило, чем злило военного, и всё время, пока старшие показывали ему собак, он настойчиво приставал к нему, словно Грустеев и впрямь был игрушкой, которую привели только для того, чтобы гостю не было скучно. — А зовут-то тебя как, а? — по-прежнему смеясь, спросил Михаил, похлопывая его по плечу, отчего Яну тут же захотелось поморщиться и отряхнуться от его грязных прикосновений, но он сдержался. — Ян, — в следующую секунду промелькнула мысль, что следовало выдумать другое имя, но было уже поздно. — Ян… Помилованный Богом… — его улыбка стала ещё шире и омерзительнее. — Знаешь, я, когда воевал в Мзицании, в Театринске, одного мальчика спас, тоже Яном назвал… — А как вы его спасли? — спросил Грустеев уже не своим голосом, чувствуя, как что-то непривычно дёргается внутри, как хочется ему сейчас выкрикнуть, что это он тот самый мальчик, что он не имел права давать ему другое имя, что он не имел права оставлять его здесь, да лучше бы он вообще прикончил его тогда!.. — Ну, как… Прям как в фильмах, — военный усмехнулся, по лицу его было видно, что история доставляла ему огромное удовольствие. — Шли обстрелы, мы вломились в дом, там женщина с ребёнком на руках в угол забилась, я отобрал ребёнка, чтоб он выжил… ну, правда обстрелы были далеко, но это сегодня, а завтра они, глядишь, уже и там были бы. Так вот, забрал я ребёнка, эта дрянь орала, царапалась, дралась, потом в ноги стала бросаться, не понимала, что это для его же блага, дура. Я её даже застрелить хотел, но так и не застрелил, подумал, сама скоро сдохнет. Имя так и не узнали. Ребёнок ещё какой-то странный такой был, не знаю, может, немой, ничего не говорил, даже не плакал, глаза тоже такие странные были, не любопытные, как у нормальных детей, а просто грустные. Ну мы его и отвезли в детдом какой-то, не помню уже, какой. У Яна перед глазами всё упорно расплывалось, он то и дело прикусывал язык, пытаясь прийти в себя и не сказать ничего лишнего. Даже обстрелы далеко были… Получается, его забрали совсем просто так?.. И мать сопротивлялась… Была… У него была мать… Голова кружилась от новой информации, было… грустно. Да, было неожиданно грустно, прям как в детстве, он ещё даже сам не понимал, отчего… Однако это чувство быстро сменилось привычным равнодушием — да какая разница, если она была мзицанкой? Он не хочет её видеть, он ненавидит её, да-да, совершенно точно ненавидит!.. Грустеев едва заметно нахмурился, пару раз моргнул, сбрасывая с себя наваждение, и уже увереннее пошёл дальше. Михаил ещё что-то спрашивал у него, но Ян уже почти не слушал, в голове крутились только мысли о мести, он не хотел убивать себя, но зато совершенно не боялся прикончить того, кто был виноват в его убогой жизни, хотя и понимал, что это ничего не исправит. Грустеев никогда не боялся причинить людям вред, потому что ничего не чувствовал, потому что ему было всё равно на них, и только ответственность перед законом могла бы остановить его, но поскольку убийство этой твари виделось ему прекрасной заменой суицида, который он всё никак не решался совершить, ему и на это было плевать, и потому он уже лихорадочно соображал, как до него доберётся. Довольно быстро отобрали около десятка псов, подписали все бумаги, и темновато-зелёный грузовик с Михаилом Пологином покинул территорию их питомника. Едва проводив их взглядом, Ян тут же достал телефон и принялся проверять все соцсети в расчёте на то, что ему повезёт — и ему повезло! Страница военного нашлась быстро, и хотя на ней была только одна-единственная его фотография, самое главное было указано — город. Театринск. Грустееву взвыть захотелось, когда он понял, что придётся ехать в его… родной город. Точнее, туда, откуда его забрали. Внутри от этого вспыхивал то ли какой-то беспричинный страх, то ли просто привычная ненависть ко всем мзицанцам, то ли к себе… — Ну всё, иди работай, — сказал ему Александр, как-то даже по-дружески хлопая по плечу, хотя Яну и было жутко неприятно от этого. Видимо, он всё-таки заметил его странное состояние… — Что, не расскажешь, как ты связан с тем человеком? Грустеев неопределённо качнул головой: — Он… из моего прошлого, — от этой фразы тут же захотелось поморщиться. — Ты же детдомовец? — А вы думаете, у детдомовцев нет прошлого? — усмехнулся он, про себя уже гораздо менее весело добавив: «Хотелось бы». Вечером того же дня Ян уже буквально умолял руководство дать ему отпуск и желательно сделать это как можно скорее, и те, на удивление, согласились довольно быстро — видимо, потому что за два года Грустеев ещё ни разу его не брал, потому что не видел в этом никакого смысла — он чувствовал себя бесконечно усталым, даже когда ничего не делал, а без работы пугающие мысли лезли в голову куда навязчивее… Он жил в крохотной квартирке в каком-то не самом благополучном районе, потому что те мзицанцы, которые по каким-то совершенно непонятным ему причинам после или во время войны таки захотели перебраться в Миррию, тоже обитали в основном здесь, и они, конечно, были бедные, да и все вокруг так и норовили показать им, где их место в пищевой цепи, и потому чуть ли не под его окнами кого-то постоянно то избивали, то грабили, то что-то ещё. Впрочем, с его национальностью даже эта каморка была относительной удачей, да и ему ничего, кроме крыши над головой, и не надо было. Ян отпер дверь, параллельно ища билеты на ближайший поезд до Театринска, вошёл домой и сходу принялся собирать всё самое нужное в потрёпанный рюкзак, то и дело расхаживая по всей квартире в поисках очередной вещи, затем быстро написал девушке, у которой её снимал, что уезжает и пока не знает, насколько. И это «не знает, насколько» его, как всегда, ничуть не побеспокоило. Да пусть хоть сдохнет там… Девушка эта, кстати, явно его побаивалась, она ужасно часто наведывалась проверять, всё ли в порядке с квартирой, и каждый раз так недоверчиво косилась на него, словно ей казалось, что он маньяк и в её отсутствие непременно притаскивает домой трупы. Дура. Хотя благодаря ей Грустеев хоть иногда здесь прибирался. Вскоре телефон пискнул, и на экране появилось напряжённое «Ясно». Поезд вместе с ним отошёл от платформы в восемь часов утра, и когда солнце уже собиралось садиться, и небо приобрело темновато-голубой оттенок, он, стоя на какой-то случайной улице незнакомого города, которого и не желал узнавать, немного растерянно оглядывался по сторонам. Где-то до сих пор виднелись полуразрушенные дома, повсюду расхаживали военные с разной символикой и недоверчиво провожали взглядом проходящих мимо мзицанцев, и Ян вдруг почувствовал, что здесь ему и место, среди этих отвратительных созданий, на которых даже смотреть противно, потому что он сам такой же, потому что он это заслужил. Взгляд его упал на доску с фотографиями, над которыми крупными буквами было написано: «МЫ ЖДЁМ ВАС ДОМА». «Нет-нет-нет», — моментально запротестовал внутренний голос, но было уже поздно — Грустеев, словно загипнотизированный, медленно подходил ближе, и хотя сердце, слава Богу, ещё не напоминало о себе, неприятное ощущение встало поперёк горла, он дышал медленно и сдавленно, нахмурился, губы скривились в каком-то подобии презрения. Под надписью висело штук двадцать фотографий детей, от подростков до совсем младенцев, под каждой было подписано имя, фамилия, дата рождения и дата, когда их забрали. Ян, уже понимая, что не может, просто не может оторваться, лихорадочно пробегался глазами по датам и фотографиям и наконец наткнулся на маленького мальчика, которого забрали самым первым — ровно девятнадцать лет назад. Он смотрел на него такими невыносимо знакомыми, отвратительными, уродскими, омерзительными, самыми ненавистными на свете грустными карими глазами. Ян закусил язык, почувствовав, как по телу пробежали мурашки. Взгляд его, всё такой же равнодушный, опустился чуть ниже — там было написано «Богдан Сидоренко». Богдан Сидоренко… Губы его сжались в плотную тонкую линию, в глазах появилась жестокость, казалось, он злился на фотографию, злился на маленького годовалого мальчика, но… за что? — Вы знаете кого-то из них?.. — донёсся будто бы откуда-то издалека чей-то робкий голос, но Ян не обратил на него внимания, продолжая вглядываться в свою же фотографию, и с каждой секундой она казалась ему всё уродливее и уродливее… — Вы… может, вас тоже забрали… тогда? — продолжал спрашивать голос. Он должен был умереть… Этот мальчик должен быть уже мёртв! — Эй, всё хорошо?.. — голос стал заметно ближе, но мысли его перекрикивали. — Вы меня слышите? — чья-то холодная рука коснулась его руки, Грустеев едва удержался оттого, чтобы не вздрогнуть, резко отпрянул, и в глазах его промелькнула злость, которая тут же сменилась равнодушием. — Да, я… слышу. Нормально всё, — он ещё раз презрительно окинул взглядом доску, затем перевёл взгляд на девушку перед собой; она была где-то на голову ниже его самого, добродушные голубые глаза волнительно осматривали его, длинные светлые волосы спадали по обе стороны от круглого личика, и всё это довольно забавно выглядело вкупе с давно вышедшей из моды чёлкой. Ян хотел усмехнуться, но сдержался. — Вы… видите себя?.. — уже тише спросила она, явно немного побаиваясь его. Грустеев хотел было ответить «Нет» и уйти отсюда, но это проклятое слово никак не давалось ему, и он лишь едва заметно повёл головой, так и не решившись ничего сказать. — Я права, да? Вам… Это значит, что ваши родители живы, — глаза её радостно блеснули, будто бы она увидела самое настоящее чудо. — Я могу вам помочь! — Не надо! — наверное, чересчур резко вскрикнул Ян, делая шаг назад и ещё больше напрягаясь. — Я не хочу их видеть, — он нахмурился и уже было развернулся, чтобы уйти, но девушка тут же появилась с другой стороны. — Почему? Пожалуйста! — Я не хочу их видеть! — с каждой секундой он становился всё злее и злее. — Я могу что-нибудь для вас сделать, если вы согласитесь принять помощь! — наконец выпалила она, с надеждой ожидая его ответа. Грустеев замолчал, отвёл взгляд. Пару секунд они стояли так молча, наконец он сдался, поняв, что так будет проще, а от неё он потом ещё как-нибудь отвяжется. — Ладно. Если покажите, где база «Зверя». — ЧВК? Хорошо, покажу. Только завтра, пойдёмте сначала ко мне домой. Вам ведь всё равно некуда идти, так? Ян мрачно кивнул и поплёлся за девушкой. — Как вас зовут-то? — Одарка. Можно Даша. А вас? — Ян, — он запнулся и через несколько секунд неуверенно добавил. — Это… ненастоящее имя. Когда Даша, отперев старенькую дверь, пропустила его к себе в квартиру, уже окончательно стемнело. Здесь было очень тепло, узкую и немного захламлённую прихожую освещала одинокая лампочка, и если бы Ян понимал, что значит «уютно», это слово непременно пришло бы ему сейчас в голову. Девушка чуть суетливо прошмыгнула на крохотную кухню, поставила кипятиться чайник, достала две чашки, положила на стол коробку овсяных печенек и с заметным нетерпением ожидала гостя, словно вот-вот уже должно было случиться невиданное чудо, и её голубые глаза счастливо сверкали в предвкушении. Ян сел, губы его дёрнулись в попытке изобразить неловкую улыбку, хотя даже смутного смущения от не чувствовал. — Так, — выдохнула Даша, включая телефон. — Какого вы года рождения? — Две тысячи четвёртого. Наверное. — А сколько вам было, когда вас забрали? — Год, — Грустеев старался говорить, не вникая в смысл своих же слов, ни о чём не думая. — Вы… Господи, даже из тех, чьи родители мертвы, такой ребёнок только один, и… — она, видимо, смущалась говорить ему это, -… и вы на него похожи, если честно, — Даша повернула телефон и показала ему фотографию — на ней, конечно, был всё тот же Богдан Сидоренко с теми же отвратительными грустными глазами. Звякнул чайник, девушка налила кипяток в чашки и бросила туда пакетики. — Чёрный, вы не против?.. Ян рассеяно качнул головой. С минуту стояла тишина. Наконец он заметил, что Даша выжидающе сверлит его взглядом, и нехотя проговорил: — Ну да, я, наверное… — Ваша мама, она очень… — Я не хочу её видеть, — перебил её Ян, понизив голос и хмурясь. — Почему? — теперь в этом вопросе не было упорства, отчаяния, только очень искреннее, даже наивное желание помочь. — Вы же её совсем не знали… Она не хотела вас отдавать, я клянусь, не хотела… — Она плохая, — едва слышно произнёс он, словно обиженный ребёнок, а затем увереннее, жёстче и злее добавил: — И я плохой. И вы тоже. Мзицанцы отвратительные, я знаю. Я не хочу иметь с ними дело. Несколько секунд Даша молчала, удивлённо переваривая его слова. — Если позволите… — она дёрнулась, когда Ян поднял на неё свои злые глаза, — это же… — надо было сказать «глупо», но девушка боялась дерзости этого слова, — …это же некорректно — считать, что кто-то заведомо хуже других, это же… ну, неправда… — Правда! — в бешенстве, почти визгливо крикнул Ян, вскакивая со стула. Злость, страх и нежелание даже слышать что-то противоречащее тому, в чём его убеждали девятнадцать лет перемешались и заполнили собой огромную дыру внутри, так что перед глазами у него стояла пелена, он тяжело дышал, желая уже наконец-то выместить всё это на ком-то. Чистые голубые глаза Даши наполнились ужасом, она вздрогнула и оглянулась, чтобы бежать, но уже через секунду он зажал её рот рукой и с силой, по-зверски ударил коленом в живот. Девушка замычала, сгибаясь от боли пополам, из глаза покатились слёзы. Затем ещё один удар, она вцепилась в его руки, пытаясь освободиться, царапалась, извивалась, и Яна это жутко раздражало, он ударил сильнее, злее, и Даша отпустила его, застонав от боли, сил на сопротивление у неё не осталось. А вот у него туман в голове не рассеивался, напротив, её слабость его только раззадорила, только показала, что он способен хоть что-то определить в этом отвратительном мире, и он с безумной улыбкой продолжал машинально бить её коленом, пока она с каждым ударом всё больше и больше обмякала у него на руках, опускаясь на колени, пока он наконец не обнаружил себя пинающим тело девушки, без сознания валяющееся на полу. Несколько минут Ян стоял над ней, громко и хрипловато дыша, плечи его поднимались и опускались, одинокая лампочка по-прежнему горела теперь уже жутким жёлтым светом, освещая его небольшое, даже немного хрупковатое тело и лежащую у него в ногах девушку с бледным, а под светом лампы неприятно-желтоватым лицом. Что он сделал? Зачем? Хотя если он убьёт того ублюдка, его всё равно посадят… Или он сделает это раньше?.. Ему упорно не хотелось об этом думать, мысль о том, что его самоубийство настолько реально и близко, была… страшной? Чувствуя, как горло начинает покалывать неприятное ощущение, Ян мотнул головой, отбрасывая мысли об этом, и сел на стоящей здесь маленький голубой диван, стеклянным взглядом уставившись на валяющуюся на полу девушку. Живот сводило от этого проклятого неприятного чувства. Или от голода. Чего он ждал? Когда она очнётся? Зачем? Спать не хотелось, хотя было уже заполночь. Вообще ничего не хотелось. Нравилось только наконец-то чувствовать себя хоть на что-то способным, хоть что-то меняющим и решающим. На секунду его даже повеселила мысль, что он покалечил именно мзицанку, а потом ещё одна — что он доказал, насколько отвратителен. Всё словно встало на свои места. Вот только весело не было совсем. Злость и страх рассеялись, и внутри осталась только пугающая чёрная пустота… Даша зашевелилась, когда уже наступал рассвет; под пристальным равнодушным взглядом Яна она подняла голову, огляделась, однако сил бояться у неё, видимо, не осталось, и потому девушка просто немного растеряно смотрела на гостя, ожидая решающих действий от него. Так прошло несколько минут, затем она выдохнула и, ухватившись за кухонный стол, поднялась на едва держащие её ноги, поморщившись от боли в животе. Было видно, как её покачивает от головокружения. Она смотрела на Яна чуть нахмурившись, без страха и даже без ненависти, но и прежнее сочувствие вместе с ожиданием чуда тоже пропали, вместо них во взгляде было какое-то разочарование от такого грубого столкновения с реальностью, от осознания того, что боль оставляет в людях след. — Отведи меня к базе «Зверя», — негромко произнёс Ян, и его голос показался ужасающим в царившей тишине. Даша нервно выдохнула и, помолчав, кивнула, словно загипнотизированная. — Пойдём сейчас, — потребовал Грустеев. Девушка снова кивнула и, всё так же покачиваясь, прошла к двери, отперла её, и они вышли. Она всё молчала, не зная, что говорить, да и слова как-то не желали срываться с губ. Она не боялась его, только внутри её мучило ощущение чего-то разбитого, и она всё думала о том, насколько была… наивна? Странно, что даже многочисленные вернувшиеся с войны мужчины её в этом не убедили… А ведь в невинность этих детей с фотографий так хотелось верить!.. Но боль всегда оставляет в людях след… — Вот она, — тихо проговорила Даша, кивая в сторону большого серого здания, окружённого проволокой, и Ян раздражённо оскалился — они стояли совсем недалеко от того места, где вчера встретились, от этой проклятой доски. Мог бы и сам найти… — Спасибо, — буркнул он. — До свиданья, — едва слышно попрощалась она, убирая руки в карманы, разворачиваясь и уходя, однако Грустеев не ответил ей, как-то заворожённо смотря на входную дверь здания. Он уже совсем близко… Ян залез в карман джинс, и, когда он нащупал там до смешного небольшой перочинный ножик, уголок его губ дёрнулся в довольной улыбке. Опомнившись, он, нервно оглядываясь, отошёл от входа за здание так, чтобы его нельзя было увидеть выходящему человеку, затем достал сигарету и закурил, желая хоть как-то придать себе более-менее непринуждённый вид. Надо было ждать, ждать… Прошёл, наверное, час, прежде чем Ян вздрогнул, увидев, как из здания начали выходить военные, видимо, те, кто был в ночной смене. Он торопливо подошёл ближе, прищурился, карие глаза внимательно забегали по лицам, жаждая найти ненавистника… Вот он! Грустеев сам не заметил, как губы его растянулись в безумной, самодовольной усмешке… Он не желал думать о том, что с этой местью ничего не измениться, ему приносило дикое удовольствие мечтать о самой мести, о том, что страдать будет тот, кто дал ему такую жизнь, особенно после этой ночи, после того, как он понял, что может что-то менять. Они разделились, Михаил пошёл в сторону доски с фотографиями, Ян, стараясь быть незаметным и натянув на голову капюшон, который очень удачно скрывал его глаза, последовал за ним… — Извините… — Ян раздражённо опустил глаза и наткнулся на женщину лет пятидесяти, которая своими большими карими глазами — эти глаза, кстати, на миг показались ему каким-то знакомыми, но он быстро отогнал от себя эту дурацкую мысль — смотрела на него так, словно он был ангелом, сошедшим с небес. Грустеев нервно попытался обойти её, следя взглядом за удаляющимся военным, но она всё преграждала ему путь… — Богдан?.. Ян замер. Нет. Ну не может быть. Вот сука эта Даша!.. Надо было прикончить её тогда… Надо было прикончить!.. — Н-нет, — не своим голосом выдавил он из себя, понимая, что это бесполезно. Михаил Пологин скрылся из виду. — Сын?.. — Ян осмелился опустить взгляд и тут же пожалел об этом, наткнувшись на уже полные слёз глаза… матери? Захотелось поморщиться, но он сдержался. — Богдан! — вскрикнула она, окончательно в этом убедившись, и схватила его за руку, но он мгновенно выдернул её и отпрянул, холодно отчеканив: — Я не Богдан, — враньё. — Я же вижу! — женщина с счастливой улыбкой снова схватила его за руку, заглядывая в глаза сына. Лучше бы я умер тогда. Лучше бы я умер! Внутри звенела пустота. — Пожалуйста, сынок… — Не называй меня так! — в ужасе вскрикнул он, вновь вырываясь. Хотелось бежать, но он не мог сдвинуться с места. — Пожалуйста, Я… тебя же Яном назвали?.. — Ян не ответил. — Пожалуйста, посмотри на меня… Господи, девятнадцать лет… Ты можешь остаться?.. Меня… меня Кристина зовут!.. Богдан!.. — Я не Богдан! — рявкнул он, сам не зная зачем зацепившись за эту ложь. Потому что не хотел быть мзицанцем… — Посмотри, — она указала на фотографию малыша на доске. — Ты ведь понимаешь, что это ты?.. — Я не хочу быть этим ребёнком! — со злости Ян ударил по фотографии кулаком, так что пластиковая рама, в которой она была, разбилась, и всё лицо его оказалось в трещинах… Да, он не хочет быть этим отвратительным ребёнок, он не хочет быть мзицанцем, он вообще быть не хочет!.. — Но ты уже им родился, — неожиданно мягко проговорила Сидоренко, пока слёзы всё стекали и стекали по её щекам. — И это не плохо. Ты же это не выбирал. Никто не выбирает. — Это плохо, — негромко отозвался он, отчего-то уже не так слепо уверенный в своей правоте, как вчера. — Пойдём домой? Я хочу послушать, что стало с этим ребёнком. — У меня нет дома, — огрызнулся Ян, отпрянув. — И тебе не понравится, что с ним стало. — Хорошо, идём ко мне домой. Не тебе судить, понравится мне или нет. Идём. Несколько секунд он молчал, а затем привычная жестокость вновь захватила его мысли. Ну пойдём, посмотрим, насколько тебе понравится… Казалось, ему даже доставляла удовольствие мысль о том, в каком ужасе будет мать, узнав, во что превратился её так горячо любимый сын… Мерзость. Вскоре показался маленький длинный одноэтажный дом, полностью разрушенный с одной стороны. Вообще, конечно, удивительно, как в одном городе могут уживаться и совсем новенькие, никем ещё не тронутые постройки, и вот такие вот напоминания о том, что здесь было… Ян не любил их видеть. Сочувствие он испытать не мог, но всё же что-то неприятно шевелилось внутри, когда он напрямую видел, насколько это было страшно… Мать суетливо открыла ветхую дверь и пустила его в дом, карие глаза её светились от счастья. Внутри было холодно, сыро и очень тесно, кое-где на стенах были огромные трещины, так что казалось, что дом вот-вот обрушиться прямо на них… «Неплохо бы было», — на губах промелькнула короткая усмешка. А ещё на грязно-белых стенах висело много, даже, пожалуй, чересчур много икон, отчего Ян тут же неприязненно скривился — он не любил религию как явление из-за её… наивности, что ли? Да и в чём он таком провинился, что надо было оставлять его в живых тогда? В общем, к Богу у него слишком много вопросов, чтобы он мог Ему доверять. — Тебе… приготовить что-нибудь? — заботливо спросила мать, пробегаясь глазами по навесным шкафам с кривыми дверцами. — Нет. — Ян сел на небольшую красно-коричневую кровать и выжидающе уставился на неё, мол, ну давай, спрашивай, что тебе там интересно. Она едва заметно нахмурилась, словно поняла, что что-то по-настоящему не так, напомнив ему разочарованную Дашу, и Грустееву это вдруг очень понравилось, появилось злорадство, которое он предвкушал. — Расскажи, пожалуйста, что с тобой было, — негромко попросила мать, присаживаясь рядом и внимательно вглядываясь в его будто бы стеклянные глаза — впрочем, тщетно. — Меня зовут Ян Грустеев, и мне двадцать лет, — усмехнулся он, держа зрительный контакт, но не из любопытства, а из чистого садизма, потому что ему теперь вновь и вновь хотелось чувствовать, что он что-то меняет в этом мире, а в какую сторону — да какая разница? — Я вырос в детдоме. Потом взяли на работу в питомник, где дрессируют и продают служебных собак. Всё. — А сюда тебя как занесло? — Неважно, — он нахмурился. — Как-то занесло. — Ты не хотел сюда ехать? — Нет. — Почему? — Отвратительное место, — выплюнул Ян с каким-то особым удовольствием. — И меня не хотел видеть? Почему? — Ты мзицанка. Я не хочу таким быть. Повисло молчание. Ян прекрасно знал, что она хочет сказать, зачем открывает рот и, не решаясь ответить, вновь закрывает его, отводя взгляд, только… а молчит-то она зачем?.. — Ты верующая? — наконец спросил он, переводя тему. — Да, я… — После того, как меня забрали? Мать на секунду замерла, не поняв, что он имеет в виду, но затем едва заметно кивнула. — Мне было плохо, а потом стало ещё хуже, — она протянула руки, чтобы взять его за руки, но Ян отпрянул. — Господи… — подняла взгляд, заглядывая в его глаза с таким невероятным, неописуемым счастьем, с такой надеждой, по щекам снова покатились слёзы, она склонилась у него над коленями и дрожала, плача и смеясь одновременно… Внутри звенела пустота. — Пойдём, я покажу тебе кое-что, — наконец сказала она, чуть успокоившись, поднялась и повела его за собой. Они вышли из дома, обошли его, оказавшись на разрушенной стороне, рядом с руинами второй части здания, и вдруг Кристина замерла и кивком попросила его взглянуть вдаль. Ян нехотя оторвал глаза от земли (смотреть на разваленный дом ему совсем не хотелось) и даже на секунду замер — перед ними расстилалось поле, на горизонте уже выглядывало солнце, и небо постепенно светлело и становилось мягкого голубого оттенка, казалось, что именно так выглядит начало новой жизни, как наступление чего-то очень-очень светлого, как новая страница в истории. — Красиво, правда? — робко спросила мать. Грустеев не ответил. «Да нет, как обычно». Внутри ничего не отзывалось. — Знаешь, — продолжила она, вздохнув, — ты же видел город. И что, мзицанцы разве похожи на чудовищ? А их новорождённые дети тоже? Разве они сделали что-то плохое? Ян упорно молчал. Да, да, да… — Ты понимаешь, что нельзя винить человека в том, что он родился в одном месте, а не в другом? Можно… можно?.. — Бывает так, что люди должны были умереть, но почему-то живут? — вдруг спросил он, словно не слышал, о чём говорила ему мать. — Нет, — ласково улыбнулась она, но затем её, видимо, напрягло, что сын об этом спрашивает, и улыбка быстро пропала: — А что? — Ничего. — Бог-дан, — прошептала Кристина, чуть склонив голову. — Если бы Он хотел, Он бы уже отнял её у тебя. Значит, Он ошибся!.. — Идём, — выдохнула мать, поняв, что сын с ней не согласен. — Сам поговоришь. И она провела его в комнату, вход в которую, закрытый серой занавеской, был совсем незаметен; она была крохотная, всего, наверное, три на три метра, в углу одиноко стояла старая и оттого очень потрёпанная кровать, напротив — самый простой стол, на нём — большая и, надо признать, удивительно красивая икона, хотя Яну она сразу не понравилась — уж слишком неприятным было ощущение, что за тобой постоянно кто-то наблюдает. — Я оставлю тебя, — негромко произнесла она с улыбкой, поднеся руку к его плечу, но в последний момент поняла, что сыну это не понравится, неловко отступила и вышла из комнаты. Грустеев вдруг почувствовал себя… единственным во всём мире. Мать ушла как-то совершенно бесшумно, и в первые секунды он даже напрягся от наступившей тишины, но затем громко выдохнул, прервав её, и этим немного успокоился. Сначала было забавно, даже, скорее, презренно смешно со всей этой ситуации, но чем дольше он там оставался, чем дольше мамино — нет, Кристинино! — «Если бы Он хотел, Он бы уже отнял её у тебя» звенело у него в голове, тем глупее он себя чувствовал, и наконец это победило его упорство, Ян, покусывая нижнюю губу, подошёл к иконе, взял его в руки и позволил себе маленькую-маленькую слабость: — Убей меня, а, — едва слышно выдохнул он, чуть неприязненно щурясь. Вновь наступившее молчание неожиданно легко взбесило его, Грустеев небрежно положил её назад, отвернулся и со злости сильно пнул ногой кровать. Стало больно. «Убей меня, а», — эхом отдавался в голове собственный голос. «Убей меня!» — кричал за ним маленький ребёнок. «Убей, убей…» — устало просил какой-то блеклый молодой человек, сидя на загаженной скамейке и докуривая сигарету. — Я скоро вернусь, не иди за мной, пожалуйста, — бросил он на ходу Кристине, решительно выходя из комнаты и возвращаясь на улицу. Ян сел на холодную землю между обломков разрушенного дома, достал перочинный ножик, сверкающее на солнце лезвие которого для него вовсе не предназначалось, и принялся сосредоточенно разглядывать его. «Убей, убей…» А что, он сам не может? Неужели настолько страшно? Да и чем ему поможет этот проклятый Пологин, какая к чёрту разница, отомстит он или нет, если всё равно будет жив? Быть может, раньше было не место и не время, но вот сейчас просто нельзя это сказать, он сидит на том самом месте, где должен был сдохнуть, встаёт солнце, которое в это время девятнадцать лет назад должно было освещать его маленький труп! Разве не пора наконец прекратить этот бред там, где он начался?! Безвозвратно поднималось вверх солнце, начиная новую страницу истории, в которой — и Ян был в этом убеждён! — его уже совершенно точно быть не должно. Разве это не его обязанность — лишить жизни куклу, у которой даже имени своего нет, сделанную до такой омерзительной степени искусственно, что она не может, просто не имеет права считаться человеком! Он просто не-нас-то-я-щий. В горле собрался комок, такое странное, ужасно давно забытое им детское чувство… Он сглотнул, сдерживая слёзы, затем на губах появилась улыбка, наверное, улыбка облегчения, блеклый призрак радости оттого, что всё наконец закончилось, что теперь больше не больно быть никем. Ян — или, может, Богдан — с этой улыбкой сжал ножик и с силой вонзил его в вены на кисти левой руки, затем ещё, ещё, ещё… И боль меркла перед невероятным осознанием того, что его теперь наконец-то по-настоящему не существует.