Без прелюдий

      Яркая лампочка под потолком бесяче мигает. Холодный свет бьёт по глазам, врезается в сетчатку, пускает импульсы в мозг. Плавит черепушку изнутри. Годжо промаргивается, силится сбросить с глаз пелену. В лицо прилетает тугая струя из зажатого в крепких руках водного пистолета — аккурат в лобешник. Капли противно катятся вниз, путаются в бровях и ресницах, склеивают. Текут по щекам и звонко ударяются о пол, срываясь с острой линии челюсти.       Сатору жмурится. От блядского света, от воды и просто, чтобы не видеть эту усмехающуюся физиономию напротив.       — На меня смотри, я сказал.       Не сказал — протявкал. Породистая псина под два метра в холке с ухоженной гривой угольно-чёрных волос. Пялится, сверкая фиолетовыми бликами. Скалится, обнажая белоснежный ряд зубов с выпирающими клыками. Не человек — хищник.       Новая порция ледяной воды вбивается куда-то в солнечное сплетение. Годжо дёргается инстинктивно; запястья начинает саднить — врезавшиеся кандалы оставляют багряно-красные следы. Ещё не в кровь, не до мяса, но уже где-то близко. Настолько близко, что кожа под ними горит, зудит так, что хочется отрубить себе обе кисти, лишь бы больше этого не чувствовать.       Останутся синяки думает Сатору.       — Если ты отсюда выберешься!       Дополняет его мысли Гето. Ржёт в голос, будто и вправду смог разгадать, о чём тревожится его пленник. Ближе подходит — в ярких лучах лампочки торс его блестит испариной, тонкие ремни портупеи впиваются в грудину, перехватывают прямо под массивными мышцами. Пережимают в районе диафрагмы, разделяя корпус на две идеальные, будто маслом натёртые половины. Кубики пресса напрягаются под лоснящейся кожей. Сатору засматривается излишне долго.       — Нравится?       Выплёвывает Сугуру ему в лицо и присаживается на корточки. Кожаные брюки мерзотно скрипят, режут барабанные перепонки. Годжо кривится в лице и уводит взгляд в пол. В тот кусок ламината, что виден между разведённых коленок.       От Гето пахнет кобелём — потом, дешёвым табаком и мнимой, в моменте урванной властью. Он впивается пальцами в мокрые волосы на темечке и тянет вверх, заставляя смотреть в глаза. Уголки его губ разъезжаются самодовольно, пакостно настолько, что Годжо хотел бы сплюнуть. Но он терпит.       — Молчишь?       Вторая его рука сжимает горло. Из цепкой хватки не вырваться — вся пятерня давит на гортань, пережимает кадык. Сатору чувствует, как под чужими пальцами взрывается бешенным пульсом ярёмная вена. Он шумно сглатывает подступающую слюну. В глазах начинает темнеть, и его мутит, подташнивает от этого запаха, от своего уёбищного положения — на коленях со скованными за спиной руками и ногами, привязанными верёвкой к ножкам какой-то мебели. Он даже толком не знает, какой.       — Не вздумай отъезжать. Хочу трахать тебя, пока ты будешь в сознании.       Поздно. Веки Годжо смыкаются. Он чувствует приятную чёрную пустоту в голове. Там, где совсем недавно было столько мыслей, теперь одно сплошное ничто, по консистенции напоминающее ванильный пудинг из комбини, который Сугуру так любил покупать по выходным.       Из бархатной неги вырывает хлёсткий удар костяшек по скуле. Звонкий такой, разносящийся эхом по полупустой комнате. Сатору вздрагивает и широко распахивает глаза — ебучая лампочка всё ещё светит как приближающийся к земле астероид в американском блокбастере, который они смотрели… давно. Так давно, что Годжо уже и не вспомнит.       Так давно, что этого будто и не было. Потому что скалящийся ему в лицо человек уже явно не тот неженка Гето Сугуру, каким Сатору его запомнил со студенческих времён. Сейчас это возомнивший себя вершителем судеб качок, перетянутый полосками кожи с детский водяным пистолетом, зажатым подмышкой.       Годжо в моменте становится по-тупому смешно. Из саднящего горла вырывается сдавленный кашель, в нём так ловко прячется неуместный смех. Только сияющие радужки и подрагивающие уголки губ палят безбожно. Гето сжимает челюсть широкой ладонью, заставляя подавиться собственным весельем, захлёбываться слюнями и жалобно скулить, выпрашивая глоток воздуха.       — Чё, уже не так смешно?       Аметист переливается, поглощает яркие блики потолочной лампы и смачно схаркивает ими Годжо прямо в лицо. Сатору щурит глаза, по щекам медленно, как дождевые черви после ливня, ползут скупые слёзы. На дне зрачка смирение, без пяти минут раскаяние. И, кажется, Сугуру верит.       Он ослабляет хват и ощеривается. Приближает лицо — Годжо чувствует его запах и отъезжает похлеще, чем от банального удушения. Так пахнет похоть, разврат и ебучий Сугуру Гето, который в своём образе собрал всё дрянное, что есть в этом мире, друг на друга перемножил, натянул поверх кожаные брюки и явил ему, Годжо Сатору, в виде ухмыляющейся рожи и зажатого в той самой коже стояка. Сатору облизывается, глядя меж чужих ног — Сугуру так идеально сидит на кортах, что невозможно не восхититься.       Гето слизывает шершавым языком слюну из трещин чужих губ. Годжо вмазывает как начинающего торчка от первой дозы. Сугуру ведёт по нижней, прихватывает зубами и тянет. Гадко так, издевательски. Сатору стонет не то от боли, не то от накатывающего кайфа. Будто ему в дёсны втирают мет. Лампочка бликует, как стробоскопы на танцполе. В ушах биты собственного пульса, им в такт вздрагивает пережатый джинсой и тугими боксерами член.       Поцелуй — попытка придушить к хуям, олл-ин на красное, визг тормозов на скользкой от ночного ливня трассе. Гето выгрызает стоны из его глотки и лижет рот изнутри своим блядским горячим языком. Настолько охуенно, что Сатору пошатывает, откровенно штормит от кислородного голодания. Тело его обмякает и тряпичной куклой виснет в чужих руках.       — Нравится.       Констатирует Сугуру, отстранившись под жалобный всхлип и стекающие с саторового подбородка слюни. Лениво поднимается и обходит. Копошится за спиной — Годжо чувствует, как ослабевают верёвки на лодыжках. И можно было бы подняться на ноги, сбежать, но, если честно — уже и не хочется. Потому что Гето давит пальцами меж лопаток, заставляя повалиться лицом вниз. Стесать кожу о чёртов ламинат. Тут уж точно до крови.       Сатору снова всхлипывает и слышит за спиной недовольный вздох. Сугуру возится с джинсами, плюёт на пуговицы и стаскивает как есть с тощей задницы, оголяя белёсые полушария. Ладони с силой впиваются в щуплые булки, мнут, продавливают, большими подбираясь к сжимающемуся очку.       Член неприятно трётся о холодный пол, но всё равно напрягается. Твердеет моментально, будто во влажной мякоти рта какой-то смазливой прошмандовки из домов для утех. Сатору течёт, пачкает ламинат, пока Гето звучно сплёвывает промеж его ягодиц и без предупреждения входит на первую фалангу.       — О, да ты готовился к нашей встрече.       Присвистывает Сугуру, ощущая под пальцами мягкие стенки. Шелковистые и податливые настолько, что оба больших пальца погружаются беспрепятственно. Гето тянет в стороны, медленно раскрывая хлюпающую от смазки дырочку — точно готовился, не меньше трети тюбика влил.       Сатору приподнимает навстречу бёдра, елозит щекой по ламинату — насрать ему и на затёртую до крови скулу и на ноющую боль в плечах от вывернутых и скованных за спиной запястий. Всё, что имеет значение сейчас — пальцы Сугуру, что так умело растягивают его зад, и упирающийся в кромку бомбера член.       Блять, как же хочется себя потрогать!       — Неудобно, да?       Гето-мудак снова читает его мысли. Выходит моментально и за костяшки подтягивает к себе. Задница трётся о скрипучую кожу брюк, зато ладонь Сугуру так фантастически правильно окольцовывает член у основания, ведёт вверх-вниз. Сатору не сдерживает пошлых стонов, вздыхает глубоко полной грудью… вверх! И выдыхает со свистом через мокрые от слюны губы — вниз!       Вверх-вниз…       Стояк за кожаной ширинкой со скрипом проезжается по его промежности. Годжо давится всхлипом, прижимается ближе и толкается в чужой кулак.       — Блядь, да выеби ты меня уже!       Он почти что плачет. В голосе столько обиды, что у Сугуру бы кровью сердце обливалось, будь оно спрятано где-то за кожаными тонкими ремешками этой блядушной портупеи. Гето же в ответ только хрипло смеётся в ухо, жарит своим несвежим дыханием мочку. Прикусывает и тут же лижет, языком погружаясь прямо в крохотную дырочку. Причмокивает так по-блядски, и у Сатору звенит в ушах.       Вмиг все прикосновения на нет сводятся. Годжо болтается в тактильном вакууме долгих пятнадцать секунд, пока Сугуру расстёгивает ширинку и достаёт налитый кровью член. Ведёт им между булок, подставляет головку ко входу. Сатору замирает. Ждёт, не шелохнувшись.       Сугуру входит резко, с чавкающим звуком. Валит его лицом в пол, только за тазобедренные придерживает так, чтобы зад был пошло, по-проститутски, отклячен. Гето перехватывает сцепленные оковами запястья — боль пробивает всё тело до кончиков скрюченных пальцев ног — и вколачивается в него размашисто, от всей души.       У Сатору перед глазами мириады звёзд, взрывы-рождения сверхновых, мельтешащий космический мусор в водовороте млечного пути и блядские вспышки на Солнце. У Сугуру — маячащая белая задница Годжо и растраханное до алеющей кромки очко. И это лучшая картина, которую он когда-либо видел: белоснежный затылок, тонкие кисти, спаянные дешёвыми наручниками из сексшопа, и подставляющийся только ему зад сильнейшего.       Гето щёлкает хлипкой застёжкой, позволяя Сатору высвободить затёкшую руку, чтобы тут же ею провести по изнывающему члену. Годжо в благодарность стонет блаженно и вжимается в сугуров пах своими узкими бёдрами. Сам насаживается и сдавливает головку. Под пальцами приятно пульсирует, в голове — космически-фиолетовый туман. Заревом зарниц на задворках сознания мелькает запоздалое Сука, только давай не в меня.       Сатору глухо ойкает, тут же сжимается, ощущая, как внутри дёргается член Сугуру, и кончает в кулак. Гето, как обычно, не успевает вытащить.       Бомбер перепачкан в сперме. Портупея Сугуру валяется где-то в дальнем углу комнаты. Годжо мостит макушку на массивное плечо, изловчается подлезть под руку и льнёт к груди. Хихикает глупо — с массажным маслом был явный перебор. Гето прижимает ближе и бубнит обиженно:       — Ну и хули ты заржал на середине? Я больше в эти твои сексуальные игрища не впишусь. Пошёл бы ты! Надень, говорит, портупею. Будет круто. Пиздюк!