Раскрывшееся

Глаза Лололошки всегда представлялись ему яркими. В фантазиях они виделись ему голубыми, такими же чистыми, как их владелец. Такими же совершенно непонятными, но и безумно притягательными, как их владелец. Отражающими его геройский нрав и альтруистичность, его бескорыстие и то, как он готов помочь любому, кто его попросит, используя деньги лишь как приятный бонус, пятном небесного цвета выделяясь на фоне всей Поэны. Но фантазии на то и оставались фантазиями, что они были абсолютно, полностью ошибочны. Таких глаз он не видел никогда. Ни в одном из множества миров, в которых он был, ни у одного из множества существ, которых он видел. Не только из-за их цвета, настолько насыщенно синего, что он казался черным, но и из-за того, что плескалось в них. Лишь пара мгновений прошла с момента, как Фран ударил его по лицу так, что очки слетели с лица Лололошки, падая на сырую землю пещеры, пока сам он отшатывался куда сильнее, чем следовало от такой силы удара, но и этих мгновений хватило, чтобы шок в глазах напротив сменился на что-то до дрожи холодное, до паники жёсткое, яростное. Смесь ненависти, злобы и презрения, вдобавок со… страхом? Лололошка стоял напротив него и не двигался, лишь прожигал его взглядом, пока Фран чувствовал, что из-за этого не может сделать и вдоха, застыв как вкопанный, словно его ноги приросли к полу. Пронзительный, полный осознания того, что его лишили скрывающих все это раньше очков и ужаса, взгляд Лололошки был похож на тот, какой встречается у диких животных. Или даже у взбунтовавшихся дасков. Но ни у одного даска никогда не было столько всего в выражении лица, что одновременно с безумным калейдоскопом не выражало ровным счетом ничего. Лололошка был красивым, очень красивым, но все, чего Франу хотелось – убежать. Убежать дальше, как можно дальше и накрыть голову руками, забившись в темный угол, лишь бы забыть то, как он на него смотрел. Выглядящий так, словно его тошнит от всех, так, словно для него нет ничего болезненнее нахождения здесь, словно каждый вдох даётся ему с трудом, словно одно существование для него мучительно, словно будь его воля, он бы бросился на Франа и разодрал его на части, лишь бы он заткнулся, словно каждый прожитый им день не приносил ничего, кроме бесконечных проблем и словно для него это абсолютная норма. Нечто привычное, въевшееся в кожу, осевшее в лёгких и на внутренностях слоем брезгливого отвращения ко всему. Будто нет ничего привычней в этой жизни, чем сдерживать свои эмоции и молча соглашаться на любые опасные планы, молча позволять им болтать о несущественном и жаловаться на свою жизнь, обвинять его и плакать ему в плечо, рассказывать сокровенное, на которое ему плевать. Раньше Фран считал, что Лололошка просто не любит говорить, предпочитая слушать их, но было ли ему когда-то не все равно? Да и говорил ли он когда-либо, что ему не? Он лишь выслушивал, никогда не отказывая, но было ли ему до этого дело? Было ли ему дело до них вообще? Да и должно ли было ему быть? Фран не мог сказать. Фран никогда не спрашивал и никогда не хотел, пользуясь, пока это было удобно. Пользуясь, но совершенно не интересуясь, что чувствует сам Лололошка. А чувствовал он многое. Теперь Фран мог это понять. Жаль, что было слишком поздно. —Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Зрачки сливались с темной радужкой и были из-за этого еле видны, особенно в плохом освещении пещеры, но видящий их мог заметить, что они были узкими, такими мелкими, что почти точечными и совершенно точно неправильной формы, напоминая растекшуюся по бумаге каплю чернил. А Фран, как эльф, мироходец и волшебник, замечательно видел, несмотря на то, что находился в нескольких метрах от него. И то, как синяк на щеке, оставленный им, затягивается с неестественной даже для мироходцев или вообще любой магии скоростью, и то, как чужие руки мелко подрагивают, словно единственное, что отделяло Лололошку от того, чтобы сжать их на Франовом горле – тонкая полосочка сдержанности, что у него осталась. Но и эта полосочка иссякала. Стремительно. И яд, что оставался от нее после того, как она таяла, выливался из чужого рта, выплескиваясь словами, так редко звучащими этим голосом. —Помог создать Видомнию, вау, а теперь что? Согласился ее разрушить, но как только появились малейшие последствия, ты попятился назад? Не ты ли, Фран, рыдал о том, какой ты ужасный из-за ее создания? Да и вообще, будем честны, в чем в ее разрушении твоя помощь? Моральная поддержка в виде злобных выкриков? Ты думаешь, ты здесь что-то вроде черлидерши? Да даже не будь ты в команде, ничего бы не изменилось, кроме меньшего количества проблем. Бесполезный. Смотрящий на него и ни разу за все это время не моргнувший, он говорил четко и ровно, размеренно, словно озёрная гладь, но у Франа было ощущение, словно на него кричали. Истошно, истерически, громко, агрессивно. Надрывая горло и сдирая связки в кровь. Рыдая, срывая в озлобленном крике голос, даже не надеясь быть услышанным. Вываливая то, что копилось годами, не имеющее выхода и оседающее грязью на небьющемся сердце. Именно так Лололошка сейчас и выглядел – неживым. С глубокими синяками под глазами и стеклянным взглядом, направленным то ли в самую душу, то ли в пустоту. А была ли разница? —Я делаю для этой команды всё. Я хожу по чужим кошмарам, проживая их чувства из раза в раз, надеясь, что, если мне повезет, я не застряну там навечно. И смог бы ты так? Смог бы ты сделать хоть что-либо, кроме обвинений? Вообще в своей жизни? Никчёмной жизни, полной твоих жалких, таких же никчемных потугов “измениться”. Лололошка совершенно незаметно подошёл на несколько шагов ближе, так, что теперь их разделял всего-то где-то метр и Фран мог увидеть в его глазах свое отражение. Сжавшее руки в кулаки и само словно сжавшееся в комочек отражение, не смеющее дышать и понимающее, что он абсолютно прав. Он только обвинял. Обвинял и жаловался, вместо того, чтобы что-то делать. Смеялся, плакал, а потом снова смеялся, оставаясь в той позиции, где ему было удобно, не думая о других. Даже сейчас, единственным его порывом было сбежать. Сбежать от этого взгляда, от этих слов, от того презрения, с которым на него смотрели. Будто он был куском грязи, кинутым в лицо. Мешающим, раздражающим, унижающим остальных одним своим существованием. Сбежать, бросив шокировано стоявших в стороне Эо и Ашру, лишь бы больше не чувствовать себя беспомощным ничтожеством, которое видел Лололошка. Но он не мог. Хотел, но не мог. —Я не хочу тратить на тебя время. Больше никогда. На вас всех, на самом деле, но некоторых мне хотя бы нужно видеть. По мере того, как он подходил к нему, не прерывая зрительного контакта, Фран сжимался все больше, ожидая ответного удара, но получая лишь то, что его с силой оттолкнули прочь с дороги, так, что он почти упал, отшатываясь в сторону и случайно наступая на и без того треснувшие очки. Те, которые слетели, когда он ударил его. Те, которые сломались уже тогда, когда он его ударил. Как и чужое терпение. Глядя в удаляющуюся спину в меховой куртке, такой же прямой, как и всегда, он поднял их, сам не зная зачем. Разбитое стекло и разломанная оправа, безнадежно расколотая на части. Починке точно не подлежат. Легче сделать новые, чем пытаться что-то сделать с этими. Уже никак нельзя вернуть их. Ничего уже нельзя вернуть.