Горечь трав

      В чуство его привел звук рвущейся ткани. А еще – душераздирающий крик Му Цина.       Что-то болезненно перевернулось во внутренностях Фэн Синя и подкатило к горлу, вызывая во рту вяжущее чувство горечи.       – Да уж, головой ударился ты знатно. Ничего-ничего, жить будешь, пойдем-ка отсюда, нечего тебе сейчас здесь делать, – с этими словами Фэн Синя взяли под руку и вывели из операционной. Ослабшие ноги едва слушались, помутневший взгляд проскользнул по разодранной одежде в багровых пятнах и бледному от боли и потери крови лицу Му Цина, которое побледнело еще больше, когда края раны на груди коснулась длинная кривая игла.       Захлопнулась дверь. Возможно, Фэн Синю послышался глухой стон. Возможно, просто гудела еще не оправившаяся от удара голова.       – Его Высочество вас ищет.       Как он добрался до покоев Принца, Фэн Синь не помнил. Лица того, кто сообщил ему о приказе, и проводил до середины пути, тоже.       – Фэн Синь! – глаза Се Ляня едва не слезились от неподдельного беспокойства, проницательный взгляд мгновенно выцепил, что что-то было не так.       Фэн Синя (уже в который раз за день) взяли под руку, нежно проводили, осторожно усадили на кровать.       – Мне сообщили о том, что произошло… Но я хочу услышать обо всем именно от тебя, – мягко произнес Се Лянь, невесомо касаясь напряженного понурого плеча.       – Если хочешь знать мою версию, то она заключается в том, что я ни близких, ни даже себя защитить не могу. Еще телохранителем называюсь…       Фэн Синь опустил голову, выбившиеся из пучка пряди упали на лицо, скрывая тяжелый взгляд. Се Лянь убрал руку, понимая, что прикосновениям сейчас не время.       – Ваше Высочество, не стоило вам тогда показывать лица… Все началось с того, что мы шли мимо тех мест, где мы не так давно были втроем…       … – Возможно, это проделки Ци Жуна, – внимательно выслушав историю о покушении и несправедливом обращении с раненым, произнес Се Лянь и в задумчивости поднес руку к подбородку. – Я прикажу разобраться. И в этой ситуации, и в том, почему несмотря на все имеющиеся средства настолько грубо была произведена операция.       Фэн Синь поблагодарил принца. Искренне поблагодарил, со всей верностью и преданностью Его Высочеству, хотя осадок на дне души препротивно скрипел, словно песок на зубах, напоминая о том, что разбирательствами и увещеваниями страдания Му Цина из ничьей памяти не сотрешь.       – Я думаю, тебе стоит его сейчас навестить, – со сменившейся на мягкую и милостивую интонацию добавил Се Лянь.       В ответ Фэн Синь издал грубоватый смешок и тут же поспешил смущенно извиниться:       – Ваше Высочество, думаю, я последний человек, которого он желает сейчас видеть. Уж чье присутствие было бы уместным, так это ваше.       Наследного Принца сказанное не удивило. Казалось, он был готов к подобному исходу беседы.       – Фэн Синь, есть у меня один секрет…       Юный воин против своей воли склонился ближе, так что мог разглядеть искаженные радужные блики от свисавших с балдахина драгоценностей на лице Се Ляня. Фэн Синь сколько угодно мог делать вид, что никакого дела ни до слухов, ни до чужих тайн ему нет, однако напрягшаяся в ожидании поза выдавала его интерес. Укол любопытства на мгновение затмил и внутреннее смятение, и чувство вины, и скребущийся остаток боли.       – Так уж и быть, – притворно сдался Се Лянь с преувеличенно тяжелым вздохом. – Однажды, несколько лет назад, когда Му Цин тяжело заболел, я тайком отправился его навестить. Дома меня встретила его мать. Сам Му Цин страдал от такого сильного жара, что находился практически без сознания. Мы с трудом влили ему в рот лекарство, а затем, чтобы еще хоть немного унять боль…       Шепот Се Ляня утопал в шорохе тканей, струящихся водопадом с резных балок.       Покрасневший Фэн Синь, как ошпаренный, отпрянул и, слегка запинаясь и маша руками, поспешил объясниться:       – Н-ну уж нет, Ваше Высочество! Что я ему, м-мамка в самом-то деле?       Ответа Се Лянь не дал. Только теплые искорки плескались в медовых глазах.       ***       Все же Наследного Принца Фэн Синь ослушался. Ведь то был не приказ, а дружеский совет, полушутливое подначивание, верно? В конце концов, вздумай юный воин поступить так, как подсказал ему Се Лянь, никакие враги и злоумышленники больше были бы ему не страшны: Му Цин не оставил бы ему ни живого места на теле, ни шанса.       Стараясь отбросить назойливые мысли, ноющую боль и воспоминания утомительного дня, Фэн Синь отправился спать – время стояло позднее. Он ожидал, что проворочается без сна от усталости и напряжения полночи, но, едва коснулся головой подушки, уснул. Ему что-то снилось. Что-то смутное и размытое, как темные пыльные улочки, из-за углов которых набрасываются враги. Что-то болезненное и тяжелое, как не спадающий до утра жар. Переулки петляли и заводили в тупик, необжигающий огонь обдавал волнами измученное тело. А потом Фэн Синь услышал протяжный крик Му Цина. И проснулся.       ***       В комнате, разумеется, никого больше не было. Никто не кричал, звенела только оглушающая тишина.       «Как там Му Цин?» – заставила подскочить первая пронесшаяся мысль.       Как и ожидал Фэн Синь, тот находился в лазарете – казавшееся хрупким тело лежало на крайней, единственной занятой постели. Полоски лунного света, просачивавшиеся сквозь окно, покоились на бледном лице, на сжатых руках, на одеяле, под которым пропитанными мазью бинтами была перетянута уродливая рана.       Фэн Синь так и застыл в дверях, не решаясь ни пойти наперекор сомнениям, ни убежать от них.       – Если надумал поглумиться надо мной, то проваливай, – прошелестели потрескавшиеся губы.       Фэн Синь и не думал глумиться, а столь обидное предположение раззадорило его, и он, сделав решительный шаг, оказался прямо у постели больного.       – На столе бинты, у окна стынет настой, под кроватью стоит ночной горшок. Все еще упиваешься моим унижением?       Фэн Синь, виновато склонив голову, сел рядом, механически взял в руку свернутый бинт, чтобы как-то занять себя. Раненый укоризненно приоткрыл и снова закрыл глаза, притворяясь, что спит, и демонстративно игнорируя чужое присутствие. На эту уловку можно было попасться любому, кто еще вздумал бы навестить больного, однако сидевший рядом Фэн Синь не мог не заметить, что того предательски выдавали бессильно сжимавшиеся и разжимавшиеся от боли кулаки.       «Знаешь, – поделился как-то Се Лянь, – Мне кажется, из нас троих Му Цин хуже всех переносит боль...»       Истинная правда. Как белело лицо, стоило изящным пальцам уколоться об иглу!..       – Прости, – произнес Фэн Синь.       – За что?       Му Цин все еще не желал открывать глаза, тем не менее, Фэн Синь был готов поклясться, что они по привычке закатились под сомкнутыми веками.       За то, что не смог защитить. За пережитые страдания. За то, что не пришел раньше.       Прямого ответа не последовало.       – Во сколько завтра перевязка?       – Собираешься меня, как роженицу, за руку держать?       – Да хоть кричать «Тужься!», если тебе от этого станет легче. Прослежу, чтобы в этот раз использовали обезболивающее и раствор, а не драли ткань наживую. Надо будет – самого Наследного Принца не погнушаюсь побеспокоить и лично привести!       – Не кричи, – попросил Му Цин.       Фэн Синь и сам не заметил, как разгорячился настолько, что возмущенный голос рокотом прокатился вдоль стен. Вряд ли их могли услышать в этом крыле, но стало неловко.       В окно проник прохладный ветер, развеял терпко-пряный аромат настоя. В нем смутно угадывались снотворные и болеутоляющие травы.       – Ты не принял лекарство.       Укутанное тело дернулось, словно намеревалось повернуться к посетителю спиной. Разгадка оказалась очевидной – лекарь, либо же тот, кого послали подать настой, просто оставил дымящуюся чашу на окне над головой раненого, совершенно не беспокоясь о том, как тому, кто едва был способен двинуться, пришлось бы до лекарства дотягиваться, а потом принимать. Насколько же не любили его во дворце…       – Сейчас, я помогу тебе.       Бережно, как того позволяли казавшиеся на тот момент грубыми руки, Фэн Синь помог Му Цину приподняться. Он был готов поклясться, что слышал, как скрипнули зубы раненого, когда тот принял положение полулежа. Больше всего Фэн Синь страшился поступить неосторожно и все пролить, и от того ладони не слушались, словно не понимая, как высоко следовало бы поднять чашу и под каким углом наклонить. Наверное, когда маленького больного поила мать, а рядом сидел навестивший их Се Лянь, лекарство так же проливалось на одеяло и стекало по подбородку. То, что попало в рот, Му Цин покорно проглотил и даже ничего не сказал, лишь брови сдвинул. К счастью, среди бинтов и мази ютилась чистая сложенная ткань, которую Фэн Синь поспешил использовать как платок. Раненый по-прежнему не проронил ни слова, только сполз ниже, чтобы снова попытаться уснуть.       – Сейчас станет легче?              – Надеюсь, – прошептал Му Цин и прикрыл глаза.              Комнату окутала тишина, которую не прерывало даже слабое дыхание. Запах мази и терпкость трав смешивались с ночным воздухом. Пальцы жадно и беззвучно скребли по одеялу, будто пытались что-то нащупать или ухватить.              «Как же ему все-таки больно», – отчаялся Фэн Синь.              «Мы с трудом влили ему в рот лекарство, – всплыл в памяти голос Наследного Принца, – А затем, чтобы еще хоть немного унять боль…»              Немыслимо. Сделай он это, Му Цин прибил бы посетителя на месте, и использовал бы для этого неведомо откуда взявшиеся силы. Впрочем… разве не этого добивался Фэн Синь?              «Ваше Высочество… Делаю это только из доверия к вам!» – мысленно признался он, после чего взял в одну руку напряженную ладонь, а вторую положил на лоб.              «…мать брала его за руку и гладила по голове. Она рассказала мне, что так утешала Му Цина еще с тех пор, как он был совсем малышом. Как ни странно, это помогало…»              Пальцы левой руки сжали сухую узкую ладонь. Пальцы правой неспешно прошлись по влажному от пота лбу, спрятались меж слипшихся неопрятных прядей.              – Се Лянь тебе проболтался, – вздохнул Му Цин.              – Прости, – прекратил Фэн Синь, чувствуя, как начинают гореть щеки.              Му Цин вздохнул еще раздраженнее, насколько это позволяла туго перебинтованная грудь, словно ему приходилось доносить до несмышлёного ребенка очевиднейшие вещи.              – Я не просил останавливаться.              За робкой лаской Фэн Синь и сам не заметил, как дыхание больного выровнялось, стало более глубоким и спокойным, а напряженные руки перестали скрестись и покорно обмякли. Подействовало ли наконец лекарство, материнская нежность или его собственное присутствие, Фэн Синь не знал. Только тихо ликовал от того, что Му Цину наконец-то удалось успокоиться и отдохнуть. Он провел напоследок рукой по растрепанной челке, незаметно высвободил чужую руку из своей и склонился над раненым, ощущая мерное дыхание на своих щеках. Опустился ниже, коснулся губами уголка глаз и виска, там, где пробегала стянутая дорожка.              – Должен предупредить, – вдруг произнес все еще не спящий Му Цин, – Это варево отвратительно на вкус.              Фэн Синь не сразу понял, при чем здесь был выпитый настой. Догадка пришла, стоило ему бросить взгляд на приоткрывшиеся губы.              Вкус вовсе не был отвратительным. Ощущалась лишь прохлада и влага губ, едва заметный привкус крови и горечь трав. Она навевала мысли о необъятных деревьях и нагретых солнцем мшистых камнях. Как только рана затянется, Фэн Синь обязательно приведет его в одно из таких мест.              – Перевязка в полдень, – сказал на прощание Му Цин.              – Хорошо. Я приду.