Зимний вечер или Шестнадцатый автобус

Я глубоко вздохнул, и густой пар, подсвечиваемый уличными фонарями, стал облаком подниматься к темному небу - однако, боюсь, погруженный в свои мысли, я даже не задумался об этом, хотя, часто, идя по улице, я непременно замечаю такие небольшие детали: слишком уж сильно я был сейчас озадачен. Со стороны, наверное, могло даже показаться, что я - еще одна тень, темный нематериальный призрак, скользящий по заснеженным тротуарам, если бы меня не выдавал скрип снега под вполне материальными сапогами - ритмичный, тихий, чем то даже успокаивающий. Не оглядываясь, я перешел дорогу и оказался в небольшом парке. Неожиданная мысль вдруг затесалась среди вязкой думы: впервые за все то время, как вышел из подъезда, я вернулся на землю. Лишь момент я не понимал, что меня вдруг смутило, и тут понял: я был совсем один, не было видно ни одной живой души. Впрочем, людей легко понять: на улице холодрыга, да и время уже близится к полночи - одного меня несет невесть куда в такой поздний час. Вымученно усмехнувшись, и тем самым немного разрядив свое мрачное настроение, незаметно для себя я оставил тяжелые мысли стал разглядывать ночной сквер. Это было... невероятно красиво. Наконец, за последние года два в нашем городе выдалась настоящая зима, будто сошедшая с картины: снег шапками покрывал опустевшие ларьки и деревья, нагнувшие свои ветви под его тяжестью, и искрился, блестел, точно серебро. Восторг охватил меня, и я на минуту, пока пересекал парк поперек, и позабыл о всем том, что меня тяготило. Что то есть в этом пейзаже, напоминающее людям о тех днях из их детства, невероятно жизнерадостных и теплых, согреваемых этой самой искренней ребяческой радостью и восторженностью. Взор мой расфокусировался, ловя бесконечные маленькие вспышки искр на сугробах, а на лице почувствовалась легкая, уже не вымученная, а совершенно настоящая легкая улыбка. Я снова шел в каком то небытии, но сейчас никакие тяжелые мысли не давили мне на голову. Трудно сказать, о чем конкретно я думал: приятные мысли вились и переплетались, создавая эдакий теплый клубок из воспоминаний, даже необязательно относящихся к зиме или к парку. Однако, как только я снова перешел дорогу, и, выйдя из сквера, взором зацепился за панельку, все приподнятое настроение стало неумолимо исчезать, а улыбка точно таять. И снова я оказался опустошен. И снова в голову полезли неприятные мысли. Я встряхнул говолой, словно, освобождал ее от них и, пытаясь отвлечься, стал разглядывать свой путь, утопающий в сугробах. Я часто ходил по этому маршруту, почти каждый день. Зная его наизусть, я шел совершенно не отдавая себе отчет о происходящем вокруг, лишь изредка "выныривая" из смолы рефлексии у меня в голове, когда неожиданно мимо меня все же проходил редкий человек. Совершенно машинально я обогнул гимназию, пересек двор и, пройдя еще чуть-чуть, через 10 минут завернул за очередное здание. Я шел сюда. Немного пройдя до нужного мне подъезда, я встал напротив двери и стал ждать. Еще подходя к дому, я стал ощущать необъяснимое беспокойство, какую то странную тревогу, словно где то под ребрами. Постояв еще пять минут, я развернулся и сделал пару шагов к покосившейся заснеженной скамейке. Немного расчистив место, я, быстро спрятав руки в карманы, уселся и стал ждать где то тут. Через некоторое время неожиданный писк пронзил тишину, изредка прерываемую шумом шин. Я открыл глаза и устремил свой взгляд на дверь; она медленно открылась, сопровождаемая железным скрежетом петель, и из подъезда вышла темная фигура, едва освещаемая качающейся лампочкой накаливания, которая вот-вот отдаст Богу душу. Человек, оглядевшись, спешно подошел к скамейке, тащя за собой чемодан, и встал напротив меня - тогда, наконец то, я смог оглядеть эту персону. Это была невысокая девушка. Она была желтой крутке и в черных джинсах - по правде говоря, это ее неизменные атрибуты одежды. На ногах - красивые коричневые сапожки: пускай немного потертые, но мне они показались очень милыми. Я поднял глаза и встретился взглядом с ней. В сердце кольнуло. Глаза ее были красными - она совсем недавно плакала. Но я не отвел глаза. Мы смотрели друг на друга где то с полминуты, прежде чем я пересилил желание просто продлить этот миг и, прокашлявшись, может быть слишком драматично спросил: - Ты все еще уверена? Мне не сложно тебя проводить, но ты сама понимаешь... Тут я слегка запнулся. Лучше не давить. Она молча кивнула, продолжая смотреть мне в глаза: неожиданно для меня в них прочиталась огромная усталость, а не горечь. Я тяжело вздохнул и встал со скамейки. Чутка замявшись, я посмотрел на ее руки, прямо таки вцепившуюся в ручку чемодана. Совершенно без слов я протянул руку: она, кажется, сразу поняла, что я хотел предложить, а потому передала чемодан мне, сдавленно произнеся "...спасибо". Мы двинулись. Почти никогда мы так не молчали. Гуляя, мы обычно очень много разговаривали, что то обсуждая или шутя - сейчас же ее настроение будто входило в синергию с атмосферой бесшумной зимней ночи: они делали друг друг еще тише. Периодически я поглядывал на нее: она шла слева от меня, погруженная в раздумья. Наверное, и я так выглядел когда шел. И все же, вскоре я услышал ее тихий, совсем обессиленный голос: - Как.. дела? Я снова глубоко вздохнул. Несмотря на то, что у меня самого настроение было весьма подавленное, я попытался как можно более приободряюще сказать, что у меня все неплохо. - А ты? Как себя чувствуешь? После продолжительного молчания она сухо ответила: - Плохо. Сердце сжалось. Я очень пытался найти слова, но так и не смог что-то ответить. Медленно, неохотно, она начала вкратце пояснять основные положения случившегося. Что то произошло между ней и ее мамой - в подробности она и сама не вдавалась. И случилось это прямо в день вылета в другой город; до аэропорта ее должна была довести мама, но - тут она запнулась и решила не упоминать причину конфликта - теперь придется езжать самой. Я же, где то час назад в переписке предложил показать, как доехать автобусом: "Достаточно сесть на Шестнадцатый и он едет прямо до аэропорта. Я могу тебя проводить". Собственно, именно так я и оказался здесь, бредущим по улице почти в полночь. Рассказ сложно было назвать емким. В сторону родителя летели упреки, все это перемешивалось с переживаниями - впрочем, видно было, что она держится, что бы не разрыдаться. В очередной раз я подметил про себя, что она - сильный человек. И все же... Нам повезло: на остановке мы почти не стояли, примерно через 3 минуты, как мы пришли, подъехал наш, Шестнадцатый автобус; мы, торопясь поскорее отогреться, зашли в практически пустой салон и сели друг напротив друга. Машина, проглотив в свое металлическое чрево еще пару пассажиров, еще более замерзших, чем мы, закрыл двери и отправился, лишь только загорелся зеленый сигнал светофора.