Пусто

Паника растет в геометрической прогрессии, подразумевая под собой настоящую истерику, душащую и не позволяющую ровно вздохнуть. Напряжение витает пылью в воздухе, оседая на подрагивающие плечи Малышенко, что рвет и мечет, слезно хватаясь за короткие волосы. И ее крохотный мир, который она неумело выстраивала годами, с грохотом рушится на тысячу мелких осколков.  Больно царапает и липнет на кожу жвачкой. Пачкает и бьет под дых беспощадно, окуная с головой в грязь и пуская ртуть по венам. Потому что Кира катает на качелях и разбивает вновь и вновь. Потому что сначала дает шанс почувствовать себя нужной и любимой, а потом исчезает.  Прячется от собственных чувств, мучая этим Виолетту и себя не меньше. Все это режет без ножа, проходясь по криво заклееным самым дешевым скотчем ранам. Заставляя бьющуюся в полуприпадке Малышенко захлебываться слезами еще сильнее. Она поднимает глаза свои щенячьи на Киру, а в них печаль вселенская.  Да такая, что Медведева жмурится, ежась то ли от холода, то ли от пронзающего насквозь взгляда.  Голова идет кругом и взрывается. Кира хочет прекратить весь этот погорелый театр, потому что смотреть в налитые болью стекляшки, что раньше так ярко светились, просто невозможно.  А Виолетта, откровенно, хочет повесится. Не хочет признавать самой себе, что скучает до одури и ломающей боли в теле. Не хочет показывать свою слабость, потому что Кира в который раз пользуется этим.  Но быть сильной не получается. Потому что она слабая.  Потому что предательски хочет вновь почувствовать на себе шершавые ладони чужих рук. Хочет вновь увидеть мелькнувшую вскользь улыбку.  Но нельзя больше.  Теперь это все под запретом. И это мучает. Давит до безумия, создавая иллюзию сдвигающихся стен. Бесчисленное множество недопониманий и ссор стягиваются в одну большую тучу и кружат над головами, терзая сознание. — Ну почему ты такая?… — Произносит одними губами. Кажется, вот-вот завоет от безысходности ситуации и своей же беспомощности. Чужая рука едва заметно дрогнула, но лицо не поменялось. — Какая, блять? Какая «такая»? — Повышает голос, судорожно сжимая кулаки, и сводит брови к переносице от зудящей в голове боли. — Колючая, — На выдохе. Наивно и по-детски разводит руки в стороны и громко всхлипывает, шмыгая носом.  И плачетплачетплачет. Потому что это невыносимо и больше смахивает на пытку. Кира разрывает ее в клочья своим вновь холодным взглядом, пока та жалобно чуть-ли не скулит от саднящей боли, что мощнейшими разрядами проходится по дрожащему и без того телу. — Потому что не могу довериться, - Отстраненно. Зыркает все так же безразлично и обжигает. Ее, кажется, вот-вот стошнит от перенапряжения. Нервно жует щеку и максимально старается сдержать скопившиеся в уголках красных глаз слезы. Больно.  Тошно от себя. — Я не понимаю… Все же было хорошо. Что с тобой, Кир? Что, блять, происходит? И Кира тушуется, пока Виолетта переходит с шепота на почти крик, что громким эхом отталкивается от сырых подъездных стен; судорожно теребит край кофты и крупно плачет. Потому что она не знает ответа. Не знает и не понимает того, что с ней происходит. Запутанный клубок мыслей становится в разы толще с каждым их взаимодействием.  И Кира попросту шугается даже невесомого соприкосновения рук, не говоря даже о чем-то большем.  Потому что Виолетта сводит с ума. Медведева боится этого страшного чувства до ужаса.  Она боится чувствовать в принципе.  Это грызет ее изнутри, царапая острыми когтями внутренности и выворачивая наружу.  Потому что она должна быть холодной. А с ней таковой быть не получается. Блядство. Пугается. До безумия пугается. Ведь любить не умеет от слова совсем.  Она лучше сломает себе позвоночник или насовсем откажется от зависимостей, чем полюбит. Но страхи сбываются. Всегда. И как бы она не старалась убежать от простой истины - она настигает и дышит в затылок, заставляя биться в агонии и рвать на себе волосы. И лучше Медведева отгородит ее от себя, пока не поздно, обрывая все связи. Спрячется. Как и всегда.  Потому что не хочет и не умеет чувствовать. — Я не знаю, — Обессилено шепчет и устало прикрывает веки, мечтая исчезнуть и стереть Виолетте память о себе. Потому что не хочет, чтобы в пропитанной дешевым спиртом голове обрубками оставались воспоминания, так крепко связанные с ней.  И это все, на что она сейчас способна. Потому что объяснять той всю абсурдность ситуации — равносильно пытке. Виолетта не поймет. Точно не поймет. Так думается Кире и она слабым кивком подтверждает свои же мысли.  Хочет внушить себе то, что к Малышенко нельзя прикасаться. И пачкать ее своей грязью нельзя. Нельзя-нельзя-нельзя. А лучше вырезать это у себя на сердце большими буквами.  Потому что нужно запомнить, а это пиздецки тяжело. Коленки подкашиваются и Виолетта видит, как по бледной щеке напротив бежит одна единственная слеза. Это все, что Медведева позволяет себе. Сейчас, видимо, у обеих есть все шансы свихнуться.  Кира, кажется, еще никогда не видела Малышенко такой разбитой, и от этого не по себе становится.  Она ведь знает, что в этом ее вина. Убивает ту медленно и болезненно, своими словами и взглядами делая в тысячу раз больнее, чем лезвие от бритвы. — Ты всегда не знаешь, — Надломано так. Ее голос хрипит и дрожит, выдавая слишком убитое состояние. Она проводит рукой по мокрой щеке, стирая слезы, но ничего не меняется. Скорее, Виолетта делает это для того, чтобы видеть хотя бы что-то. И слишком больно осознавать то, что это правда. Правда, которую Кира так яро опасается.  Малышенко жмурится и впивается короткими ногтями в собственные ладони, царапая.  И хочет расцарапать все свое тело, ведь Медведева сделала тоже самое с ее душой. То склеивает ее сердце и расцеловывает душу, то топчет ногами все свои старания. Играет? Наверное. Нет. Нет, не играет. Так думается Виолетте, что запуталась в своих мыслях окончательно. Они перекрикивают собственные всхлипы и бьют в колокола, пока Кира так громко молчит. В голове шум, а внутри пустота. Медведева едва стоит на негнущихся ногах, запрокидывая голову наверх и мечтая исчезнуть, лишь бы никогда больше не чувствовать; пока Виолетта рвано глотает воздух, оседая на корточки и пальцами зарываясь в запутанных волосах.  Стоять больше не может, ведь в глазах темнеет и плывет. Она будто где-то не здесь, далеко где-то. Под глубокой толщей воды, не слыша иных звуков, кроме криков, звенящих в голове белым шумом. Легче и вовсе отрубиться, чем терпеть все это. Паника захлестывает по сотому кругу. — Прости, — Хрипит. Выдавливает через силу, жмурясь. Но Малышенко, кажется, даже не слышит ее, а отвечать не собирается и подавно.  И в следующее мгновение все меркнет, а голоса утихают. Конечности немеют, и она фантомом чувствует на себе чужие руки. Где-то над ухом звучит низкий хрип, но Виолетта не может сфокусироваться на нем даже, плавая вокруг. Перенапряжение сыграло свою далеко немалую роль. Она не помнит, что было потом. Не знает, что будет дальше. Но знает одно — им с Кирой нельзя вместе быть, это не для них. Видимо, им нельзя любить друг друга, только мучать.  Не хочется иметь ничего общего с чертовой Медведевой, позицию которой понять так и не удалось.  Но любить от этого меньше не получается. Темнота. Пусто.