Kill me Jerusalem

Наклейки, наклейки, наклейки. «Опечатано», «опломбировано», «закрыто». Всюду к дверям, шкафчикам и комодам прилепили едкие, яркие наклейки. Они портят вид особняка, Дима ревностно пытался вытеснить эту картину из головы. Он хотел запомнить только красоту, изящество и помпезность здания. Лейтенант получил половину от всего, что имел Август. Вторая половина ушла Мико, но ей сейчас не до чтения завещания где-то в жалком Питере, она теперь завладела бизнесом. Шатким, неустойчивым, разваливающимся. До смерти бывшего владельца он таким не являлся. Но кто такой этот ваш Дубин, чтобы задумываться об этом? Ему вообще до бизнеса дела нет, он сам-то шатается между смертью и существованием. Но раны закроются, любовь остынет, Ван Дер Хольт забудется. Найдёт летëха себе кого-нибудь ещё, будто это тяжело. Геи в России от боли в яйцах на кого угодно повиснут, лишь бы трахнул. Или трахнуть. Одернул себя. Кажется, он остался всё таким же гомофобом, противоречиво, ничего не скажешь. Шёл, думая, что устал. Не столько от жизни, сколько от себя. Дима терялся, становился копией Грома в связке с Августом, медленно сходил с ума. Пришёл к отвратительному выводу-нидерландец любил не его, а того, кем становится с ним парень. Из Дмитрия Дубина он превращался в Dimochku. Улыбался, смеялся, поддерживал, рассказывал о работе, давал. Стелился под Хольта в прямом и переносном смысле, делал всё, что он захочет. Рассказать подробности дела? Конечно, вдруг компании пойдёт на пользу. Простить за то, что опять продал оружие сразу двум сторонам конфликта в Иране? Это твоя работа, ничего страшного. Смириться с ссадинами, ожогами и гематомами? Всё в порядке, уже не болит. Это была любовь и ничего больше. Не любил бы-не оставил бы почти всё. После воспоминаний успокаивал себя парень. Игорь твердил, конечно, что после смерти Августу плевать куда денутся его деньги. Говорил, что мужчина прирождённый актёр и продолжит играть даже после гибели, вбивая в изломанные принципы то, что Дубин обязан почитать теперь уже хладный труп до конца жизни. Невольно даже истории вспоминались, что если актёр умирает на сцене, то должен доиграть во что бы то ни стало. Да кто только будет слушать алкаша в погонах? После смерти Юли Гром спился. Делает, правда, вид, что всё ещё такой же благородный герой, но Дима знал, что это не так. Это он проверил на собственной шкуре. Если по мировоззрению майора Хольт умерший на сцене актёр, то Игорь умирающий. Святые убеждения сломались так же быстро, как в дело Дубина была добавлена строка: «Передача конфиденциальной информации третьим лицам, сокрытие информации о правонарушениях в связи с личными отношениями, превышение полномочий. Отстранён от ведения дел на пол года, оштрафован, лишён премии, звание снижено со старшего лейтенанта до лейтенанта в качестве меры дисциплинарного взыскания.» Прокопенко хорошо постарался, чтобы его "приемыша" не уволили с таким букетом нарушений. После этого в квартиру Димы влетел Гром и его руки сомкнулись на шее парня быстрее, чем его прямые от алкоголя извилины заработали. Дошли импульсы только когда молодое лицо начало синеть. Дубин упал на пол, хватая ртом воздух и им же задыхаясь. На Игоря смотрит с отвращением. —Ты совсем упился, майор? Не думал к рыжему гомику присоедениться в психиатричке? Заставить себя замолчать опять не получилось. Дубина, ты и сам ебучий гомик. Гром смотрит как-то тяжело, будто не как обычно-мимо и сквозь, а прямо во внутрь. —Дима, Дима..— старался найтись словами.— что с тобой? Ты был..другим. Жалким, тихим, на всё готовым не только для Августа. Собачка на поводке и в строгом ошейнике, короче говоря. —О, — нарочито удивлённо вздыхает лейтенант.— после того как чуть не придушил меня, решил поговорить по душам? Знаешь, что, Игорь Константинович? Пошёл нахуй. Дверь хлопает и звучит обижено, опустошённо. Ох, край смерти всё приближается. Существование становится всё менее желанным. В рабочих брюках находит кобуру поясную. В ней Глок, который попытались отобрать вместе со званием старшего лейтенанта, но опять подключился Прокопенко, отбил право владения оружием для своего сынка Стыдно перед Прокопенко. Очень. Старик потерял родного ребёнка, даже не успевшего родиться, упустил приёмного Игоря Грома, который активно прикладывается к бутылке, доходило даже до белочки. Второго псевдоприёмного похоронит лично через несколько дней. Когда труп найдут. Стыдно. Стыдно, что предал, рассказывал всё Хольту. Тот даже не просил сначала, но потом понял, что информация действительно полезная, винить его не за что. Винить нужно только Дубина, понимание приходит страшное. Злодей не Игорь, как думал Дима, злодей не Август, как твердили все вокруг. Дима прогнил от костей до сердца. Стыдно. Написал записку Прокопенко, извинился в другой перед Игорем, попытался написать что-то поддерживающее, посоветовал попросить о психологической помощи. Записка Вере, записка маме, текст почти одинаковый. Записка следователям. "Умер сам, курок нажал своими пальцами, за вид простите." Знал, что так не работает, поэтому оставил пару знаков, которые поймëт только Прокопенко или Гром, может меньше времени убьют на расследование. На курок нажал и в правду сам. Лейтенант Дмитрий Дубин был актёром смертником, выведенным на сцену только чтобы умереть.