Цена

Пробуждение Костенко сопровождается безбожной головной болью от беспощадно бьющих в мозг воспоминаний: убийство пяти подростков, которых на самом-то деле не хотелось убивать; Паша — единственный выживший; их перемещение в восемьдесят шестой год; взрыв трубы четвёртого энергоблока Чернобыльской АЭС; выстрел в самого себя из прошлого (Сергей даже видел, как его молодая версия с двумя пятнами крови на груди замертво упала в высокую траву). А ещё Костенко помнит, как начал испаряться у себя на глазах и исчез. Перед глазами до сих пор стоит шокированное лицо Вершинина. А сейчас Сергей какого-то хрена очнулся в заброшенном здании КГБ, привалившись к стене спиной, отдающей тупой болью из-за неудобного положения. Внутри просто град вопросов: сколько он так пролежал? Где Паша? И самое главное — как сам Костенко тут оказался, если умер? Решая разобраться в происходящем, Сергей, превозмогая несильную боль в пояснице, встаёт. Небольшая зарядка помогает размять затёкшие конечности и спину. Костенко проверяет наличие пистолета в кобуре и, удостоверившись, идёт в сторону выхода из здания управления КГБ СССР. Даже за прошедшие двадцать семь лет эти стены не забылись. Когда-то родная и любимая Припять встречает его тускло-серым небом, таким же отчуждённым, как и всё вокруг; как эти серые хрущёвки, которые некогда заселяли люди, даже не подозревавшие о такой масштабной катастрофе; как эти заброшенные детские площадки, на которых раньше беззаботно веселилась детвора. Однако ностальгические мысли о некогда хорошей жизни затмевает Паша. Как он? Что произошло с ним после того, как Сергей, пусть и не специально, оставил его на «растерзание» своих коллег? Жив ли он вообще? У Сергея, который, сука, никогда ничего не боялся, сосёт под ложечкой от волнения за Пашку. По идее Костенко должен его ненавидеть и быть рад, если того нет в живых, вот только… Сергей не хочет этого. Как бы он ни злился не Вершинина, как бы ни ненавидел, его смерть — последнее, чего Костенко желает. Виды вымершей Припяти только больше вгоняют в состояние уныния. Это небо, эта блеклая трава, эти заброшки, этот октябрьский (если он вернулся в то время) холод — всё это будто бы смеётся над Сергеем, у которого сердце не на месте. Когда он в последний раз волновался за кого-то? Хотя было это не так давно: как только компания подростков решила покорить маршрут Москва — Припять. Да и в принципе… На протяжении восемнадцати лет слежки наблюдения за Вершининым Костенко проникался к нему несколько иными чувствами, нежели ненависть и желание мстить. Это всё с годами сменилось на чувство нежности, Сергей… привязался? Да, и этого отрицать нельзя. Он помнит Пашку как светлого, улыбчивого мальчика, хорошиста в школе и непоседу вне её. Костенко помнит его первую драку, его первый поцелуй с какой-то девчонкой из параллельного класса. Кажется, Сергей помнит всё Пашкино первое. Ведь он знает Пашу двадцать семь лет, восемнадцать из которых тот живёт на этом свете. Или уже больше. Оглядываясь по сторонам, Костенко запримечивает некое чёрное пятно на крыше одной из заброшенных серых пятиэтажек, которая до две тысячи тринадцатого года не дожила. Сергей тут же напрягается, руку к кобуре тянет и ближе подходит, пытаясь получше разглядеть увиденное. Человек, а это именно он, выглядит до боли знакомым и родным. Тот же высокий, худощавый Пашка. Его Пашка. Он, кажется, Сергея даже не замечает — смотрит куда-то вдаль, Костенко это даже с большого расстояния видит. Внутренний голос настойчиво говорит ему подняться на крышу и поговорить с Вершининым, выяснить, что вообще происходит. С каждым на удивление бодрым шагом по ступеням Сергей ощущает, как сердцебиение усиливается, будто он… боится? Кого? Пашку? Да ну, что он ему сделает? Как только Сергей оказывается на крыше, его уверенность куда-то испаряется. Он останавливается у двери и смотрит на Вершинина — ссутуленного, какого-то чересчур худого, чем раньше. Он одет в чёрные джинсы и тёплый свитер, но Костенко начинает беспокоиться за то, что ему холодно. Просыпается некий материнский инстинкт, который призывает Сергея подойти к Паше и согреть его. Шаги максимально бесшумные, выработанные за годы службы и жизни в целом. — Я знаю, что ты здесь. — голос Пашки холоднее осени. Костенко иронично усмехается. Понятно, что Вершинин его увидел, стоя на крыше. — Что происходит, Паша? — серьёзно спрашивает Сергей, вспоминая о вопросе, который волновал его с того момента, как он очнулся в КГБ. Паша даже не поворачивается. Не двигается. Он похож на статую. Смотрит вдаль и как будто не дышит. У Костенко от сего зрелища подкатывает ком к горлу. А ещё его несколько раздражает то, что Вершинин так бессовестно его игнорирует. — Паш. — зовёт его Сергей, ожидая реакции. Но когда его слова не удостаивают даже мелким вздрагиванием, он теряет терпение. — Паша! Вершинин даже не дёргается, но его выпрямленная спина говорит о том, что он всё-таки решает удостоить Сергея хотя бы взглядом.

Твоё имя давно стало другим

Глаза навсегда потеряли свой цвет

Паша поворачивается к нему, и Костенко открывается такой измученный вид, что его сердце сжимается. Пашка весь бледный, исхудавший, осунувшийся. Под его некогда зелёными, искрящимися игривостью и хитростью глазами залегли синяки, как будто бы Паша не спал неделю. Ещё Сергей замечает, что когда-то золотистые волосы Вершинина потемнели. Костенко очень грустно за такого Пашку, ему очень больно видеть его таким вымученным. А вопросов становится ещё больше. — Что происходит? — мягко, но требовательно произносит Сергей. — Всё изменилось, Сергей. — на выдохе говорит Паша и опускает холодный взгляд. — Не понял. — напрягается Костенко и хмурит брови. В животе неприятно щекочет от волнения. — Что случилось, Паш? Почему я жив? Бледные, будто обескровленные губы Вершинина вздрагивают в слабой улыбке. Он не смотрит на Сергея. — Это Зона тебя воскресила. — отвечает ему Паша и суёт руку в карман. Костенко сперва думает, что он хочет достать какое-то оружие, навредить, поэтому кладёт руку на кобуру. Но когда Вершинин вынимает помятую пачку сигарет, кажется, Мальборо, Сергей немного расслабляется, а в следующую секунду в сознание бьёт беспокойство за своего Пашку, за его здоровье. Костенко как человек, следивший за ним на протяжении восемнадцати лет, знает, что Паша имел грешок покуривать. Нечасто, конечно, но Сергея это всё равно бесило. А сейчас Вершинин выглядит настолько измученным, еле живым даже, что Костенко кажется, что если тот сделает хоть одну маленькую затяжку, умрёт от удушья. — Ты знал, что курить вредно? — поучительно-мягким тоном говорит Сергей и слегка улыбается, дабы разрядить отчуждённо-напряжённую обстановку. Он ожидает, что Пашка смущённо усмехнётся, как в восемьдесят шестом, или закатит глаза, съязвит, скажет что-нибудь колкое в ответ на замечание или фыркнет. Вот только Паша просто безразлично пожимает плечами и затягивается, выдыхая едкий дым. Сергей хочет вынуть сигарету из тонких пальцев, но понимает, что сейчас будет неуместно. Костенко отчего-то уверен, что опасность ему не угрожает, поэтому подходит к краю крыши, поближе к Паше. — Почему Зона меня воскресила? — сердце Сергея замирает, когда Пашка смотрит ему в глаза своими, пусть и стеклянными, но оттого не менее красивыми зелёными глазами. Этот взгляд направлен прямо в его потрёпанную, очерствевшую душу. — Потому что я её попросил. — ровно говорит Вершинин, вновь затягиваясь, не моргая, не отрывая взгляда от лица Костенко. Тот в недоумении. Как Паша мог попросить воскресить его — человека, заманившего его в Чернобыль и убившего его друзей? — Но почему меня, а не своих друзей? — задаёт всплывший в голове вопрос Сергей и терпеливо ждёт. Ему искренне интересен ответ. — Я ведь… — Убил их. — продолжают его мысль, перебивая. Паша выдыхает сигаретный дым и усмехается. Правда, усмешка эта не весёлая и даже не язвительная. Она скорее пропитана иронией и печалью, отчего Костенко нервно сглатывает внезапно появившийся ком в горле. — Какое теперь это имеет значение? Даже если вернуть их, они уже не будут теми, кем были. Проходили уже. — обречённость сквозит в Пашином голосе. — Проходили? Ты о чём? — нетерпение Сергей прикрывает показным спокойствием, чтобы, не дай бог, не спугнуть. Но внутри у него просто ураган эмоций, который он благо может удержать. Пока что. — Когда ты планировал предотвратить аварию, ты, должно быть думал, что таким образом твоя жизнь исправится. — то ли вопрос, то ли утверждение — непонятно. Но Костенко неуверенно кивает. — Так думал и я. После твоей смерти меня поймали и отвезли в КГБ. — после этих слов Сергею становится не по себе. Ему-то прекрасно известно, что с Пашкой могли сделать. — Я бы хотел увидеть лица этих кагэбэшников, когда я исчез прямо у них на глазах. — усмешка. А Костенко вот вообще не весело. Совсем. — Я оказался в том же здании, только вот когда вышел, узнал, что теперь это музей. Ты только представь, я выхожу, а Припять живая, цветёт и пахнет. Жизнь кипит. Так ещё и СССР существует. Сергей не знает, как его челюсть не встретилась с землёй. Это всё, конечно, очень здорово, но чуется же какой-то подвох. Всё так идеально не бывает. — Но Зона не исчезла, а перенеслась в США. Станция Калверт-Клифс, город Ласби, штат Мэриленд. Закон сохранения энергии — так сказать. Седьмого августа восемьдесят шестого года была совершена диверсия. Клэр Мэттисон взорвала второй энергоблок. Ты, кстати, был её наставником в том мире. Паша вперивается взглядом в лицо Сергея, будто сканируя каждую эмоцию. Костенко же тяжело переварить эту информацию. Просто не верится… — В том СССР умерли Сергей Антонов и мой двойник. Я встретил всех своих друзей, которые и впрямь были уже не теми, кого я знал. Представь, Лёха стал ботаном, а Гоша мудаком. Настя стала более правильной и спокойной, а Аня выросла в детдоме. Правда, осталась такой же доброй. Паша достаёт ещё одну сигарету и зажигает. Костенко его не останавливает, поглощённый рассказом, в который, будучи офицером КГБ, даже под дулом пистолета бы не поверил. Но подсознательно Сергей всё-таки делает себе пометку избавить Вершинина от этой вредной привычки. — В том мире ты был известен как погибший герой, спасший ЧАЭС. — слова бьют по ушам не хуже кувалды. — Я встретил своего более старого двойника, которого звали Никита. Мы, можно сказать, заставили ребят полететь с нами в американскую зону отчуждения. Я за это время успел опять побывать в восемьдесят шестом, чтобы остановить Клэр, а потом отправиться на тридцать лет назад в пятьдесят шестой, чтобы она не попала в детдом из-за сумасшедших родителей. И знаешь что? Я замочил её отца силой мысли в его же доме! Звучит абсурдно, но Костенко нихрена не смешно. Он столько повидал в этой жизни, что это, хоть и не особо его удивляет, но ужасает. — А потом мы переместились в этот же дом, но уже в две тысячи тринадцатый. На пятьдесят семь лет вперёд! Я сломал прибор и потом сильно жалел. Мы встретили Клэр, которая не стала диверсанткой. Нам нужно было вернуться в Россию. Мне тогда пришлось объяснять ребятам, почему нам нужно было звонить в посольство России, а не СССР. За всё время, что Паша ведёт этот шокирующий монолог, Сергей не осмеливается его прервать, несмотря на то, что вопросов у него целая фура. — Нас привезли в Вашингтон, и мы провели в посольстве всю ночь. И знаешь, кого я увидел, когда открылась дверь? Костенко одним лишь взглядом даёт понять, чтобы Паша сам ответил на свой вопрос. А у самого Сергея внутренности скручиваются в тугой узел. — Тебя. Момент, когда дыхание сначала замедляется, а потом прекращается. Костенко будто бы теряет эту способность. Но всё же находит возможность задать такой важный в данную секунду вопрос: — Кем… Кем я был там?… Паша молчит, словно думает, говорить или нет. Сергею хочется схватить его за грудки и хорошенько встряхнуть. Но держится. — Генерал-майором ФСБ. Сергей будто бы слышит треск собственного израненного сердца. Его одолевает сильное желание снять пистолет с предохранителя и пустить пулю себе в голову. Он соврёт себе, если скажет, что не завидует другой своей версии, у которой сложились жизнь и карьера. Потому что у него самого этого нет и, наверное, больше никогда не будет. Оттого хочется выть волком и рыдать от безысходности. Но Костенко остаётся только смотреть куда-то в Пашин подбородок немигающим остекленевшим взглядом и сожалеть о том, что в тот злосчастный апрельский день восемьдесят шестого года он даже не допустил мысли, что Алексей и Игорь говорят правду. — Я… Не знал, как такое произошло. Но думаю, это потому, что мы с тобой не встретились в восемьдесят шестом. Эти слова режут по сердцу больнее, чем новость о другой версии Сергея. Как бы он ни ненавидел Пашу, он был лучшим, что случалось в его жизни. И пусть Вершинин принёс в его жизнь много боли и страданий, Костенко не может ненавидеть его. Он его и не убил бы никогда, возможно, Пашка единственный, на кого у Сергея дрогнула бы рука. Костенко скорее с собой покончит, чем позволит ему умереть. Особенно от его руки. — Я ведь ненавидел тебя тогда. Чуть не набросился на тебя в посольстве. От тебя же мы узнали, что все впятером умерли ещё в младенчестве. Удивительно, в одной вселенной ты хотел нашей смерти, а в другой пытался найти убийцу и наказать. — горько усмехается Вершинин и закуривает новую сигарету. Какая она по счёту — никто не помнит. — Чуть позже Лёху, Настю и Гошу похитили. Мы с тобой и Аней отправились в Припять. Знал бы ты, что я сделал, чтобы убедить тебя взять нас с собой. — Сергею очень интересно, как Паше это удалось. Ведь он упёртый баран. Но об этом они потолкуют позже. — Всё это было спланировано, чтобы заманить туда меня. И тогда я встретился с нашим убийцей. У Костенко по спине пробегают колючие мурашки. Его ужасает мысль, что в какой-то из вселенных Пашка был убит ещё в младенчестве. — Интересно то, что Дмитрия Киняева я знал в восемьдесят шестом как Деррика Флетчера. У него были те же способности, что и у меня. — очередная затяжка. — Когда умерли Антонов и мой двойник, я на полном серьёзе думал, что ты каким-то образом выжил и хотел уничтожить всех нас. Сергей чувствует некую обиду за такие выводы. Но замечаний пока не делает и вопросы не задаёт. Всё потом. Благо у него хорошее терпение. — Вот только благодаря этому куску дерьма я узнал, что убил-то их я. Костенко даже не замечает, как его глаза сами по себе распахиваются от шока. — Так уж получилось, что последние шесть лет своей жизни я просто просрал. Я не могу вспомнить, что делал, но помню, что очнулся в какой-то сторожке на кладбище. — прямо сейчас на лице Паши отражаются некоторые чувства. Это печаль, растерянность и… злость? — Как мне сказал сторож, я на протяжении этих лет каждый день приходил к могилам своих друзей. Я думал, что они умерли. Киняев их убил. Но когда нашёл ВКонтакте Аню, понял, что нихрена. Потом я встретился с тобой… Вершинин резко смолкает. Сергею это не нравится. Желание узнать как можно больше затмевает все внутренние ограничения. — Что было потом, Паша? — нетерпеливо спрашивает Костенко, впериваясь в него серьёзным взглядом зелёных глаз. — А потом… Я убил тебя. — на этом моменте Паша выдыхает изо рта облако дыма и глядит в серое небо опустевшим взглядом. Сергею вдруг кажется, что температура воздуха стала на несколько градусов ниже. Сердце колотится в груди загнанным зверем, дышится трудновато. Это всё так странно… Так сюрреалистично… Так бредово… В голове не укладывается… — Как такое могло произойти?… — отстранённо спрашивает Костенко, отчего-то не желая смотреть на Пашу. Взгляд устремляется куда-то за него, на город. Он упускает момент, когда чужие мертвенно холодные руки касаются его висков, несильно сдавливания. Перед глазами всплывает лицо Вершинина. Вот только вместо зелёных глаз на него смотрят две чёрные дыры с сеточками такого же цвета вен вокруг них. Потом перед глазами проносится момент, как сам Сергей бежит к Ане, на которую несётся машина. Костенко отталкивает Антонову, а его сбивает машина. Его отбрасывает, и он ударяется об что-то затылком. Наступает темнота. Открывая глаза, Сергей видит всё того же Пашку, у которого вокруг закрытых глаз образуется сеточка вен, а из носа внезапно начинает идти кровь. Другой бы на месте Костенко испугался, но он чувствует непреодолимое беспокойство оттого, что у Вершинина, видимо, скачет давление. Вот только Сергей не успевает что-либо предпринять, потому что Паша становится прежними и неторопливо рукой стирает кровь. Так безразлично, будто это обычная процедура, как, например, чистить зубы. — Ты поэтому решил воскресить меня? — севшим голосом произносит Костенко и замирает в ожидании. Вершинин делает задумчивый вид. Раньше Сергей мог читать его как открытую книгу, а сейчас не может даже представить, что творится в этой голове. Наверное, потому что за эти шесть лет, которые они оба провели как в тумане, многое изменилось. Но изменился тут больше Паша. — Возможно. — пожимает он плечами и возвращает взгляд к Сергею. Тому либо мерещится, либо Пашины глаза и вправду заблестели. Только отчего — неизвестно, наверное, даже самому Паше. — А сейчас ты ненавидишь меня, Паш? — спокойно спрашивает Костенко, вспоминая, каким презрительным взглядом Вершинин смотрел на него в бассейне в восемьдесят шестом. — Сложно сказать. Когда ты убил моих друзей, я ничего, кроме ненависти, к тебе не чувствовал. — это Сергей и так знает. — Но когда я встретил другого тебя, я иногда сомневался: а имею ли я право тебя ненавидеть? Это ведь мы тебе жизнь сломали, вот и поплатились. Сердце сжимается. Больно. Сергей так часто думал о мести на протяжении двадцати семи лет, а теперь, когда пятерых он хладнокровно убил, а шестого обрёк на страдания, он не чувствует радости и не наслаждается триумфом — вместо этого внутри царит что-то между всепоглощающим сожалением и звенящей пустотой. — Просто у всего есть своя цена. — как-то по-детски просто произносит Паша, будто это что-то такое обыденное; будто они обсуждают солнечную весеннюю Припять около бочки с квасом в восемьдесят шестом году.

Пьяный врач мне сказал, тебя больше нет

Пожарный выдал мне справку, что дом твой сгорел

Паша, до этого стоявший, садится на поверхность крыши и прислоняется спиной к парапету. В тонких, бледных пальцах вновь оказывается очередная сигарета. Пашка смотрит в это отчуждённое припятское небо и выдыхает в него дым. Он выглядит откровенно заёбанным. Ну не должно у человека, которому ещё нет и тридцати, быть такого взгляда. Такого холодного, печального — даже обречённого. Этот взгляд говорит больше любых слов; он словно показывает, через что прошёл его хозяин. Костенко больше не чувствует опасности от Пашки. Ему скорее хочется обнять это исхудавшее тело, прижать его к своему — крепкому, сильному и горячему — и не отпускать никогда. Но Сергей только позволяет себе усесться подле Вершинина. Но смотреть на него отчего-то не смеет. Неизвестно, сколько они так просидели, но когда Паша снова подаёт голос, Костенко вздрагивает. — Я пытался оградить ребят от этого. Хотел, чтобы они жили. Но я не смог спасти их ни в одной вселенной, хотя я — тот, кто должен был умереть. — от такого заявления волосы на теле Сергея встают дыбом, а дыхание затрудняется. — Потому что в твоей сломанной жизни виноват только я. И виноват настолько, что даже не имею права просить прощения. Это никак не вернёт тебе двадцать семь лет, которые ты мог потратить на службу до генерал-майора, а не быть бандитом. Да и не заслуживаю я твоего прощения. Так и хочется крикнуть: «Тебе не за что извиняться!» Однако эти слова горечью на языке оседают, и горечь эта не проходит — разрастается подобно гадкой инфекции. — Почему я маленьким не умер?… — апатично спрашивает Паша то ли у себя самого, то ли у Сергея, то ли у Зоны. Костенко с ошалелым взглядом поворачивается к смотрящему в пустоту Вершинину. Его обуревает ярость. Он резко хватает его за хрупкие плечи и хорошенько так встряхивает, слыша характерное клацанье зубов. Вдруг кажется, что после такой «взбучки» взгляд Паши становится более осознанным. Будто до этого он говорил сам с собой и только сейчас увидел Сергея. Да ведь по сути Костенко сам виноват. Заманил этих детей в Чернобыль и сам обрёк себя на такую участь. Благо хоть не расстреляли.

Hо я хочу быть с тобой

Я хочу быть с тобой

— Да не виноват ты ни в чём, Паша! — буквально кричит Костенко ему в лицо. Его настолько обескуражили последние слова Пашки, что он уже не смог себя контролировать. Сергей бы никогда не подумал, что услышать такие слова от своего первостепенного врага будет настолько больно. — Это я дурак, столько лет жил ради этой идиотской мести, а когда вроде как отомстил, чувствую себя ещё хуже. Он внимательно наблюдает за мельчайшей сменой эмоций на любимом лице. Такое ощущение, что с каждым его громким словом Пашка оживает. Это настолько радует, что в глубине души хочется встать на парапет и исполнить победный танец. Руки сами тянутся к бледным, впалым щекам. На ощупь они просто ледяные, словно призывающие их согреть. — И пожалуйста, впредь, не говори больше такого, хорошо, Паш? — Сергей буквально заставляет Пашу смотреть ему в глаза. И тот смотрит. Так неуверенно, робко, но это только доказывает то, что его любимый Пашка живой, пусть и потрёпанный жизнью похлеще самого Костенко. — Паш, ты мне обещаешь? — озабоченно, но требовательно спрашивает Сергей, сверля Вершинина встревоженным взглядом. Он просто себе простить не сможет, если Паша что-то сделает с собой. Он просто смысл жизни потеряет.

Я так хочу быть с тобой Я хочу быть с тобой И я буду с тобой

Когда Пашка слабо кивает, Сергей позволяет себе улыбнуться. Дальше идут поцелуи. Костенко покрывает ими всё: впалые щёки, нос, который забавно морщится, глаза, лоб, виски, подбородок. Губы становятся этаким десертом. Костенко целует отчаянно, желая вложить в этот поцелуй все свои мысли и переживания. Свою прочно запертую под несколькими замками любовь, которая начала зарождаться ещё в восемьдесят шестом. Язык нежно, ненавязчиво скользит по обветренным губам Пашки, у которого, к счастью, щёки приобретают розовый оттенок смущения. Сергей мажет языком по чужим зубам, прося разрешение зайти дальше. Паша, весь такой робкий и нежный, приоткрывает рот, в который сразу же врывается умелый язык. Костенко ласкает нёбо, сплетается с чужим языком, чувствуя привкус табака. Слегка сжимает пальцами острый подбородок, а другой рукой обвивает стройную талию. Подумать только, он двадцать семь лет жаждал дотронуться до этого мальчишки, поцеловать эти губы и лицо, смешать их дыхание воедино. Сергей сейчас впервые за очень долгое время чувствует себя счастливым. И он очень надеется, что его Пашка чувствует то же самое. Лена Антонова наблюдает за ними с улыбкой на лице.