на грани вседозволенности

гречкин вздыхает, откидывая голову назад, и выдыхая с тихим стоном, стараясь добавить туда удовольствие, а не боль, на грани которой он всё это время. когда для него стали нормой беспорядочные половые связи для выкорчевывания своего чувства ненужности? он как-то сбился со счета после снятой в клубе шлюхи, которая ему не особо-то и понравилась даже. кирилл раньше никогда так не делал, какие-то моральные принципы у него ещё были. до поры до времени. а сейчас он в одной постели с майором громом. точно ли это не галлюцинация его обнюханного сознания? нет, он точно помнит, как они оказались здесь, как он оказался под ним, пока гром сжимает ему горло, не давая лишний раз вздохнуть. гречка чувствовал, как разваливается на части. он ощущал это каждой своей клеточкой, и, конечно, единственным правильным вариантом показалось нанюхаться мефа, взятого у какого-то доброго самаритянина, которого он от силы один раз в жизни видел, и поебаться с грозой питерских маньяков, который по ощущениям не знал ничего, кроме насилия. хотя иногда, как раз в такие моменты, хотелось приложиться щекой к широкой груди игоря, тыкнуться носом ему в шею и ощутить себя защищённым от этого блядского мира. гречкин иногда сам не понимал, что испытывает к майору, но это всегда граничило между желанием быть рядом и жгучей ненавистью. сейчас пересилило желание. видимо обоих. хотя когда гром слегка остановился и замедлил движения, а также хаотичное поглаживание руками всего, до чего дотягивается, гречка ощутил привычную злость, только даже на её проявление сил не было, всё уходило на то, чтобы не скатиться в слезы или истерику прямо сейчас, когда воздуха из-за чужой руки оставалось катастрофически мало, и паника захватывала с головой. — греч? — мягкая форма от уже искажённой версии? браво, майор, — ты в порядке? и его накрыло. что он, блять, сделал такого, что игорь смог заметить? он даже дышал гораздо более возбужденно, чем с кем-либо еще, чтобы не выдать этого состояния, когда слезы медленно накатывали, а вопль в голове казался всё более реальным. гречка отпихнул мягко отсевшего грома и свернулся в позу эмбриона, закрывая голову руками, стараясь больше не дышать лишний раз, не слышать, не чувствовать, не существовать больше. а ебучий гром рядом не мог просто уйти, да, понятное же дело, что не до него сейчас. и всё же это отхода так невовремя подоспели, или он просто не выдержал? да нет, не может быть, чтобы гречка и не выдержал? видимо всё же отхода. час от часу не легче. — греч, слушай мой голос и дыши вместе со мной, — гром ворвался в шум крови и стук сердца в ушах, словно через пелену, но слишком резко, чтобы он не вздрогнул и не поднял на него взгляд. зря. глаза у игоря были всерьёз обеспокоенные (о нем волнуется или вечный ментовский синдром спасателя тому причина?) и глубокие, почти чёрные. они не давали отвести взгляд, лишь заставляли безвольно подчиняться, ведь всё нутро чувствовало эту безопасность, исходящую от него. гречка воспротивился этому ощущению, всё ещё злясь, отвёл взгляд, но голос продолжал слушать. игорь бесцеремонно, но непозволительно мягко взял его руку и положил себе на грудь, глубоко вздыхая следом, показывая, как надо. и стал считать вслух на каждый свой глубокий, медленный вздох. гречка хотел продолжать злиться, ненавидеть его — что оказался не в то время, не в том месте, что своим ебаным чутьём всё понял слишком быстро; себя — что проявил слабость, да ещё и перед ним, но не мог себя заставить. дыхание с каждым вдохом и ласковым счётом вслух выравнивалось, а душу застилала вина. как сам гречкин мог так проебаться, ещё и перед ментом? гром же явно знал с самого начала, что он нанюханный, но его это не остановило. до этого момента. момента слабости. — получше? — голос звучал уже реальнее, не так, будто он захлёбывается, а гром, очевидно бессмысленно, пытается его вытянуть за мокрый рукав свитшота. — да, — едва-едва набрав силы, растянул ехидную улыбочку гречка, — а вы, товарищ майор, на все руки мастер? может в мозгоправы заделаетесь? — ты только что на грани панической атаки был, а уже хамишь, — тяжело выдохнул игорь, мягко перебирая чужие крашеные пряди волос. гречка понял, что не хочется отстраняться, но вина давила неподъемным грузом, не давая спокойно смотреть в глаза напротив, — чего ты? — я не знаю, — больше спросил, чем ответил кирилл, не понимая, что он на самом деле ощущает, — прости, я не должен был всё так обламывать. — ты совсем поехал? ты бы хоть раз о себе подумал не в метафорическом «я прекрасный, охуенный, невъебенный», а в смысле, что тебе давно пора, если не к врачу, то хоть более здоровыми способами решать свои проблемы, которых, как я понимаю, дохуя и больше, если тебя так кроет. — вау, вы материтесь при исполнении? как нехорошо, товарищ майор, — хмыкнул гречка. — придурок, — мягкая улыбка и продолжает гладить по волосам. стало уютно. дышать стало легче.