Агония

В Харренхоле царит холод и сырость, несмотря на часто затапливаемый услужливыми слугами камин — отсыревшие поленья едва горят и почти не греют — Эймонду приходится привыкнуть к вечно хлюпающим ботинкам и вьющимся от повышенной влажности волосам. Алис говорит, что в этом заключается особенность этого уродливого проклятого места, рассказывает заговорщическим шепотом, что Харренхол был построен из древесины чардрева и что в раствор, скрепляющий кладку, подмешивали человеческую кровь — она много чего знает, его умная и жестокая Алис. Единственная, кого он пощадил, когда истреблял изменников-Стронгов. Коль осудил его за такой кровожадный поступок, сказал со всем возможным благородием, которого ни у кого из них не осталось, что следует быть милосердным, когда люди этого заслуживают. Эймонд за всю свою пока что недолгую жизнь ни разу никому не даровал милосердие — он был отравлен злобой и болезненной, воспалившей его внутренности ненавистью — Эймонд выбирал только отмщение и ослепляющий взор гнев. Теперь они ежедневно и иногда даже еженощно спорят о том, как вернуть себе Королевскую Гавань, захваченную лже-королевой Рейнирой. Эймонд отвергает осторожные решения и «стратегии трусов» — его Вхагар справится в одиночку со всеми крошечными драконами, которые имеет в своем наличии шлюха с быстро уменьшающимся выводком бастардов. Коль советует объединиться с Дейроном или дождаться сбежавшего из столицы Эйгона. Эймонд не хочет об этом слышать. После одного из особенно ожесточенных споров они расходятся по своим покоям. Эймонд живет в башне Королевского Костра, похожей на гигантскую наполовину оплавленную черную свечу — в ней есть очаг, Эймонд может стоять около него, не в силах заснуть, и держать в руке полную вина чашу. Вино на вкус отвратительное, а огонь горит слабо — единственный источник света в темноте уродливых черных стен — того гляди потухнет. Эймонд представляет, как отвоюет Королевскую Гавань, отыщет ненавистного Деймона и уничтожит. Он перебирает варианты его мучительной смерти, но не приходит к единому решению. Ничего, успеется. Эймонд привык ждать. — Эймонд, — раздается в тишине покоев голос ненавистного брата. Эймонд резко отворачивается от тусклого, едва горящего пламени очага. Эйгон выглядит совсем как раньше, до Грачиного приюта и столкновения с драконьим огнем — вальяжным и наглым. Не видно ни страха в лихорадочно блестящих глазах, ни испуга, отразившегося на не обезображенном ожогами лице. Алис говорила, что проклятый замок может насылать сны и видения — так это один из его кошмаров? — Почему молчишь, Эймонд? — Эйгон закидывает ногу на ногу, утопая в большом, обветшавшем от времени кресле. — Сказать нечего? Эймонд не собирается подыгрывать ему, зная, что брат истолкует его слова по-своему и поймет так, как надо ему — Эйгон живет в своих фантазиях, где каждый человек в королевстве его немного, но любит — вместо этого Эймонд подносит к губам чашу вина. Вместо едкой жидкости ему в глотку льются сгустки крови. Эймонд сплевывает на пол, и Эйгон над ним потешается — смеется именно так, как Эймонда всегда бесило. Ему хочется приказать Вхагар вновь испытать драконье пламя на наглом брате, пьянице и распутнике, который по несправедливой воле богов получил корону и власть. — Ты предал меня, Эймонд, — словно услышав его мысли, резко прекращает смеяться Эйгон. — Сжег на своей проклятой дряхлой старухе. Знаешь, как больно было гореть в доспехах? «Почему ты тогда не сгорел?» — думает Эймонд. Он помнит, как выглядел Эйгон, когда с него сняли металлические пластины — мейстерам даже пришлось отрезать обгоревшую плоть, чтобы освободить тело от его вынужденной тюрьмы — брат был прекрасен в своем ранимом уродстве. — Ты это заслужил, — поджимает губы Эймонд. — Парочка шуток, — небрежно отвечает Эйгон, который всегда преуменьшал свои плохие стороны. — И ты решил в наказание сотворить меня по своему подобию. Эйгон ведет пальцами по своей щеке, и кожа там, где он ее коснулся, лопается и сочится сукровицей. Интересно, больно ли ему сейчас хотя бы в половину так же, как когда Эймонд давил на его ожоги, поцеловал в лоб сухими, тонкими губами, ведь Эйгон осознал свою уязвимость и беспомощность? Что он тогда чувствовал? — Агонию, — отвечает Эйгон, подкладывает руку под подбородок, и под грязными лунками его ногтей Эймонд замечает пепел. — Я чувствовал агонию. Эймонд отставляет чашу вина, подходит к нему. Эйгон смотрит на него снизу вверх, и это удовлетворяет чудовище внутри. Эймонд сам тянется коснуться его ран на лице с целью надавить и сделать больнее, насладиться измученным в муке лицом брата. — Но тебе это не поможет, Эймонд, — вырезает своими словами на его коже правду Эйгон. — Сколько бы ты не причинял боли, это все равно ничего не изменит. И ты сам это знаешь, но слишком труслив, чтобы признать. Никто не смеет называть его трусом. Эймонд выхватывает висящий на бедре кинжал и проводит острым лезвием по горлу Эйгона. Брат падает головой на подлокотник, булькает, пока алая жидкость бурным потоком вытекает из его шеи, молчит — но выражение превосходства застывает на его лице вечной печатью, пока кровь впитывается в отсыревшую обивку и темно-зеленую тунику. Эймонд моргает. Перед ним предстает едва горящее пламя очага, в руке чаша с вином, а в кресле никого нет. Весь следующий день Эймонд незаметно оглядывается по сторонам. Ему больше ничего не видится, но слова Эйгона тревожат рассудок. Он излечился от брата, вырвал его, как сорняк, когда предпочел намеренно сжечь вместо того, чтобы помочь, — но этот поступок теперь будто не имеет значения. Перед Эймондом предстает его молодая мать — ее юность и несбыточные надежды только начинают блекнуть. В уголках губ еще не залегли изломы горечи, и карие глаза искрятся остаточным теплом, которого хватит, чтобы поджечь небольшой костер. Эймонд никогда не знал такую Алисенту Хайтауэр. Беременная мать с волосами, собранными в золотую сетку, качает на руках обернутого в грязные тряпки младенца. Эймонд медленно подходит к ней, чувствуя привычное почтение перед единственным человеком, защищавшим его все его детство. Алисента поворачивается к нему — под ее глазами еще не залегли тени, которые вскорости превратятся в темные круги, — говорит с мукой в голосе на неспособность изменить свое нутро: — Я не могу его полюбить. Я пытаюсь изо дня в день, но не могу. — Кого? Алисента показывает ему покрытое ожогами лицо младенца. — Моего сына, — отвечает мама. Нетрудно догадаться, кто это. Ненавистное лицо Эйгона, даже полное младенческой пухлости, Эймонд бы узнал из тысячи других. — Он моя клетка, — бормочет Алисента. Она качает сына на руках с отчаянием в каждом рваном движении, а Эйгон пищит, как только что родившийся котенок, которого бы следовало утопить, а не даровать жалкую жизнь. — С ним я навечно заперта. Эйгон не успокаивается, заходится в тревожных рыданиях пуще прежнего, и лицо матери искажается мукой — плач ударяет метафорическим молотком по затылку Эймонда. — Но я должна его полюбить, — повторяет мама заученными словами, будто не единожды говорит себе это. Она кладет плачущего Эйгона в кроватку, и Эймонд смотрит на ее окровавленные пальцы — на некоторых из них нет ногтей, только нежно-розовое мясо и засохшие корочки крови. — А меня? — срывается с губ против воли. Мать не сразу поворачивается к нему — смотрит долгую секунду на своего обезображенного первенца — Эймонд ненавидит эту медлительность. Ее огромный живот, в котором должна зреть Хелейна, расколот, как яйцо, из чрева, шевеля маленькими лапками, выползают пауки. Мама касается рукой его щеки знакомо и естественно — кожа у нее мягкая и влажная, пахнущая солью, — ласково отвечает: — А тебя я боюсь. Эймонд просыпается. Он долго лежит в кровати, игнорируя беспокойные мысли и такие же беспокойные, снующие крысами по его памяти, воспоминания. Мать спросила его, казалось, вечность назад, недостаточно ли он отомстил за свои унижения, и Эймонд отверг ее, потому что посчитал глупой — ведь матушка до сих пор питала любовь к их врагу, и любовь делала ее слабой. Но часть него, та самая, что в детстве бежала к ней со слезами на глазах и жалобами на жестокие шутки брата и племянников, до сих пор больше всего на свете желает быть слабой. А другая его часть — повзрослевшая и изменившаяся, отрастившая клыки и когти, — хочет спросить: «А что тогда одержимость?» Эймонд бредет по темному коридору после очередного разговора с Колем. Он предложил дельную мысль — разделиться, и Эймонд, размышляя об этом, идет в свои покои. Нужно хорошо выспаться, он забыл, что такое крепкий сон и отдохнувший разум с первого дня пребывания в Харренхоле. Люцерис встречает его на лестнице. Он стоит у окна с металлическими, потекшими подобно расплавленному воску, решетками и смотрит на происходящее внизу, во дворе, — выглядит при этом бастард таким же расслабленным и довольным, как на последнем лживо-семейном ужине. — Помнишь, как мы в детстве стояли у окна, выходящего в сторону Гавани, смотрели на людей внизу и пытались угадать, кто как живет? — говорит вместо приветствия Люцерис своим еще не сломавшимся детским голосом. — Это было до того, как вы разыграли меня со свиньей, — выплевывает Эймонд, хмурится, потому что от сырости в последнее время противно ноет пустая глазница, и Люк кажется предвестником головной боли. — До этого, — соглашается Люцерис. Та хрупкая дружба, которая у них была, разбилась после Розового Ужаса. Эймонд бы никогда такое не простил — ни Люку, ни Эйгону. — Сыграешь? — предлагает Люцерис. Его влажные волосы липнут к шее и щекам. Эймонд встает рядом с ним, подмечает мысленно, что Люк будто бы насквозь промок под проливным дождем — под ним собирается лужица воды. Эймонд смотрит на кипящий жизнью двор — там снуют люди их войска, раскачиваются на крепких веревках изменники, звучат голоса, смешивающие в себе ругань и смех, слышится удар молота о наковальню. — Вот, — Люк указывает пальцем на молодого юношу с короткими темными волосами. Он держится за меч двумя руками и неумело отбивает удары противника. — Его зовут Осферт, он монах, но решил выбрать в такое опасное время путь воина, чтобы защищать простых людей. — Несложно догадаться по его рясе, что он монах, — возражает Эймонд, внимательно наблюдая за робким юношей. Кого-то он ему напоминает. — Несложно, — соглашается Люцерис, и такая покладистость не в его характере. — Осферт бастард. Незаконнорожденный сын одного знатного лорда, который по молодости любил зажимать пышногрудых служанок, а потом ударился в веру и стал примерным семьянином. — Завидуешь? — едко спрашивает Эймонд, подразумевая, что оба отца Люцериса погибли в его детском возрасте и так и не стали примерными семьянинами. Люцерис фыркает и не отвечает, отводит рукой в сторону прилипшую ко лбу челку. Капли воды замирают трогательной росой на его густых ресницах. — Где ты так промок? — В Штормовых землях, где же еще? — говорит Люк. — Эймонд, по правилам игры, ты должен тоже что-то сказать об Осферте. — Еще чего, говорить что-то о бастарде. — Тогда я выберу сам следующего человека, — раньше Люцерис бы возражал и заставил Эймонда выдумать что-то, и это несоответствие Эймонда страшно раздражает. — Видишь, стоит в тени со светлыми волосами? Эймонд вытягивает шею, искомого человека находит не сразу — но, увидев его, он коченеет, как будто бы попав в снежную бурю. — Эймонд Таргариен, — торжественным голосом произносит Люцерис. — Наездник Вхагар. Убийца Родичей. Чудовище, чьим именем не назовут ни одного ребенка. Эймонда во дворе люди опасливо огибают широкой дугой — даже с заложенными за спину руками он походит на замершую перед охотой гончую. Эймонд наверху выхватывает кинжал и приставляет к глазу Люцериса — он походит на искупавшегося в крови убийцу, он им и является — кожа у Люка влажная, почти расплывающаяся, как пергамент от пролившейся на него воды. — Я взял то, что принадлежало мне по праву, — рычит Эймонд. — О, нет, Эймонд, — отвечает Люцерис, ничуть не беспокоясь о лезвии, опасно зависшем над его глазом. — Ты забрал слишком много, и однажды тебе за это воздастся тысячекратно. Эймонд давит другой рукой по его беззащитному горлу с надеждой, что Люцерис замолчит — Люк открывает рот и говорит не своим голосом: — Мой принц, просыпайтесь, мой принц!.. Эймонд резко мотает головой — картинка идет рябью, Люцерис превращается в обеспокоенного Коля, и они не стоят у ступенек, а сидят в креслах у камина. — Вы слишком мало спите, мой принц, — качает головой королевский гвардеец, заметив, что Эймонд проснулся. — Вам нужно отдыхать, а не проводить время с заложницей. «Это он про Алис», — понимает Эймонд. Коль не одобряет ее, называет «ведьмой» и всякий раз делает недовольное лицо, стоит Алис появиться в периферии его зрения. Эймонд бы наказал кого угодно за такие слова в сторону его женщины — но Коля он уважает и потому прощает такое отношение. Пока что. — Я приму к сведению ваш совет, — отвечает Эймонд и трет переносицу. — Вам нужно съесть это, мой принц, — говорит требовательным тоном Алис, поднося к его губам ложку с густой кашицей белого цвета и красными прожилками, бегущими сквозь нее. — Снадобье поможет от снов. Говорят, что обычно людям снятся сожаления. — Я ни о чем не жалею, — возражает Эймонд. Он отдавал себе отчет в каждом действии, кроме убийства Люка, но даже тогда ни жалость, ни вина не пронзили его черное сердце. Эймонд послушно съедает первую ложку вязкой кашицы — семена хрустят на зубах — горечь заполняет рот, и хочется исторгнуть наружу все то, что удалось только что проглотить. — Дальше будет лучше, мой принц, — обещает Алис. Она не врет — с каждой новой ложкой кашица кажется вкуснее и слаще. В Эймонде даже просыпается аппетит, который угас с начала похода на Харренхол. Или с момента предательства Эйгона? — Скажи, дорогая Алис, если мне снятся не сожаления, то что тогда? — Желания, — не задумываясь, отвечает Алис. — Если вы что-то желали и так и не получили этого, мой принц, то не исполнившееся может приходить к вам во снах. Следующие ложки Эймонд съедает с наслаждением — кашица на вкус, как мед, свежий снег, корица и прощание с матерью. — Я не могу желать то, что мне снилось, — Эймонд облизывает сладкие от снадобья губы. Ему снился его враг, мать и брат. Эймонд не хочет ничего от них, потому что и так взял все, что мог. — А что снится тебе, моя дорогая Алис? Алис улыбается, на мгновение превращаясь в юную деву, никак не подходящую этому мрачному месту, — однажды она сказала, что ей больше четырехсот лет, но Эймонд до сих пор не может в это поверить, особенно когда сжимает в руках ее нагое податливое тело. — Всем что-то снится, — мудро отвечает Алис и касается рукой его шеи в области кадыка. Она пахнет чем-то опьяняюще сладким, как сгнившие яблоки в саду. — В сновидениях мне является разное. В последнем сне мне виделись мои погибшие от вашего гнева родственники. — Изменники заслужили свою смерть, — сурово отвечает Эймонд. Саймон Стронг привечал Деймона Таргариена в Харренхоле и ответил за это своей головой. — Я пощадил тебя. — Да, — соглашается Алис, не выглядя сожалеющей по поводу гибели Стронгов. — Но они все еще со мной, — другой рукой она касается его груди, обтянутой в дублет из темной кожи, потрескавшейся из-за сырости этого места. — И с вами. — Со мной? — Вы вкусили их крови, мой принц, — поясняет Алис. — И теперь мы с вами связаны еще крепче, чем раньше. Прежде чем она бы приблизилась и поцеловала его, Эймонд сам притягивает ее к себе за волосы и грубо касается губ. Алис отвечает со всей доступной ей страстью. Поцелуй с ней как последний глоток вина перед казнью, как первые слезы обиды от жестоких шуток брата, как его расфокусированный от принятого макового молока взгляд, как так и не заданный вслух вопрос, на который Эймонд готовил ответ долгие годы. Почему? — Эймонд, — тянет его имя голос, который Эймонд надеялся больше никогда не услышать. Эйгон стоит перед ним на кухне, где Алис обычно готовит то свои отвары, то еду. Алис должна была помочь. Прекратить эти сны и видения. Эймонд не знает, сколько еще выдержит видеть Эйгона, такого наглого и живого, не находящегося в его власти и не зависящего от него — в животе огнем разливается жжение, а во рту скапливается кислая слюна. — Твоя ведьма обманула тебя, — Эйгон произносит очевидное. Он касается руками одной из стоящих на столе баночек, снимает крышку и с любопытством рассматривает содержимое. — Почему тебе так нравятся старухи? Эта, как ее там, Алис… Она похожа на ту шлюху, с которой ты развлекался? Компенсируешь недостаток любви нашей мат… — Замолчи, — Эймонд выхватывает кинжал из-под пазухи. Он опять вспорет брату глотку, как ягненку. — Убьешь меня? — Эйгон улыбается, и в полумраке ярко горящего пламени (только здесь не царит сырость) тень от его длинных ресниц веером ложится на бледные щеки. — Или сожжешь? Мы с тобой это уже проходили, Эймонд. Эйгон засовывает палец в баночку, вынимает и пробует на вкус — темно-красная краска отпечатывается на губах грязным бесформенным пятном. — Фу, — морщится Эйгон, — не представляю, как вы это пьете. Он ставит баночку обратно на стол. Эймонд напряженно наблюдает за ним, оружие так и не опускает — сжимает побелевшими пальцами рукоять кинжала. — Ты трахался с той шлюхой, когда убивали моего сына? — спрашивает Эйгон. Он кладет руки на стол и наклоняется вперед. К лицу Эйгона все еще приклеена восковая улыбка, но в глазах застывают льдинки и разливается раскрывшимися бутонами цветов кровь из-за лопнувших сосудов. — Когда моему сыну отрезали голову, — исправляет сам себя Эйгон. Эймонд опускает руку с кинжалом, вздыхает — в груди будто выткалась паутина, и потому делать каждый вздох почти больно, — признается: — Да. Эйгон кривит губы. Льдинки в его глазах растапливаются и превращаются в слезы — но вместо мутной воды по щекам стекают тонкие струйки крови. Вдалеке слышится смех и топот ног, звучит детский голос, не знающий боли и горя. Эймонд оборачивается в сторону шума, но перед его взором предстают только тени и поплывшие металлическими реками темные стены Харренхола. — Не смотри туда, — глухо советует Эйгон. — Там, где сейчас мой сын, нам с тобой пути нет. — Почему? — спрашивает Эймонд, поворачиваясь обратно. — Каким нам с тобой? — Чудовищам. Эйгон перестает плакать, но кровавые слезы засыхают размытыми следами на его щеках. — Но главный вопрос в другом, брат, — внимательно смотрит на него Эйгон, и Эймонд ненавидит всем своим черным сердцем, как внутри что-то сладко сжимается от безраздельного внимания Эйгона, обращенного только на него. — Кто из нас кого контролирует? Эймонд ищет Алис по всему замку, но ведьма будто проваливается сквозь землю. Он даже решается спросить, но мужчины только пожимают плечами и продолжают разговор, стоит Эймонду отвернуться. — Да говорю, я отдал всего тридцать сребреников!.. — хвастается один из них. — Ты сказала, что снов больше не будет, — Эймонд хватает Алис за горло. — Ты сказала, что они прекратятся. Алис не предпринимает попытку освободиться — безвольно повисает в его стальной хватке и не хватается руками за обтянутую перчаткой ладонь в желании сдернуть со своей шеи. В темных глазах не мелькает тени страха. — Я сказала, что снадобье поможет со снами, мой принц, — сипит Алис, и под пальцами Эймонда бьется ее пульс, спокойный и ровный. — Оставит только важное. Эймонд наконец разжимает руку. Алис не хватается за горло и не кашляет, будто не ее только что душили, а только глубоко вздыхает, и полная грудь движется в такт размеренному дыханию. — Что такого важного в моем глупце-брате? — Только вы знаете ответ на этот вопрос, мой принц, — мудро отвечает Алис. На ее бледной шее выделяются отметины крепких пальцев Эймонда. Харренхол — проклятое место. Эймонду следует прислушаться к Колю и отправиться вместе с ним навстречу войску Ормунда Хайтауэра, забыв этот замок, его уродливые башни и запутанные видения. Алис резко дергает головой, в чертах ее лица появляется манящая сладость, и она сама, как по щелчку пальцев, начинает двигаться плавно, словно кошка, загнавшая мышь в угол и предвкушающая плотный ужин. — Вам нужно отдохнуть, мой принц, и вы все поймете, — проникновенно говорит Алис, подходя к Эймонду. Она касается руками его плеч, невесомо, совсем как мать, проводит ладонями по ним. Алис опускается перед ним на колени, снимает штаны, опаляя его плоть своим холодным дыханием — оно у нее всегда холодное, как у мертвеца. — Вам нужно расслабиться, — повторяет она. Голос Алис будто гуляет по его разуму, как по продуваемым ветром коридорам Харренхола. Язык у нее в противовес холодному дыханию теплый и шершавый, как у кошки. Эймонд сжимает руки в кулаки и смотрит на нее. Глаза у Алис темные и бездонные, у Эймонда никогда не получается в них что-то прочесть. Он моргает — темные волосы сменяются серебром, глаза превращаются в фиолетовые, дыхание теплеет. «Расслабься, брат, — раздается в голове, пока Эймонду кажется, что окружающие его стены Харренхола рушатся. — Я все сделаю сам». В фиолетовых глазах Эймонд читает необузданный голод. Баня Харенхолла, полутемная, с каменными ваннами и низким потолком, строилась с надеждой на великий многочисленный род — сейчас в ней, просторной и пустой, клубится пар. Эймонд опускается в горячую воду по грудь, ставит на позади стоящие бортики локти и облегченно вздыхает. Коль отправился вчера со своими людьми присоединиться к войску Ормунда Хайтауэра, и в Харренхоле почти никого не осталось — замок мгновенно опустел, превратившись в каменную тюрьму с мелькающими призраками. — Ну, как расслабился, Эймонд? — а вот и один из них. Эймонд никак не реагирует на присутствие Эйгона — самой важной части его сознания, если верить словам Алис. Самой ненавистной части, самой раздражающей, самой недостижимой… Просто самой. — Знаешь, о чем я подумал? — говорит Эйгон, и Эймонд бросает на него короткий взгляд. Эйгон сидит на краю и мочит ноги в воде, болтает ими, разводя круговые волны. — Помнишь ту ночь в борделе? Не беспокойся, брат, в этот раз я не буду обвинять, — он склоняется к Эймонду и понижает голос. — Что, если тогда я пригласил бы тебя к себе в постель? Его теплое дыхание обжигает шею, проявляется мурашками на коже — волосы у Эймонда встают дыбом. От Эйгона пахнет вином и маковым молоком, горем и бедствиями, отцовским безразличием и материнской нелюбовью. — Я бы не пошел, — ворочает онемевшими губами Эймонд. В бане становится холодно, будто он вышел наружу и подставил свою обнаженную грудь беспокойному ветру — и только Эйгон, шепчущий ему на ухо, кажется единственным источником тепла, горящей свечой в темноте ночи, ярко пылающей жаровней. — Разве? — не верит брат. Он обхватывает теплыми губами его мочку уха и мягко прикусывает. Эймонд судорожно втягивает воздух, но не двигается — обличается в статую, которую высекает из камня своими губами чертов Эйгон. — Ты бы отказался возлечь со своим братом? — продолжает шептать он. Под ребрами у Эймонда бушует буря и гремят раскаты грома, он не знает, чего хочет больше — чтобы Эйгон закончил эту сладостную пытку, продолжил или чтобы Эймонда невиданная сила утащила под толщу воды и похоронила в своих глубинах. — Отказался, — из последних сил выдавливает он. Эйгон отстраняется, берет пальцами Эймонда за подбородок и поворачивает к себе — и он подчиняется, почему же Эймонд ему подчиняется? — говорит: — Врешь. Его серебристые волосы вьются неряшливыми кудрями, расширенные зрачки заполоняют собой фиалковое небо, и Эйгон выглядит точно так же, как был, когда привел его в бордель в первый раз — он наблюдал за Эймондом и покровительственно кивал всякий раз, когда младший брат поворачивался в его сторону. Эймонд не отвечает, только смотрит — на бледно-розовые губы, чистую кожу без ожогов, глубоко посаженные глаза, — на Эйгона, которого он своими руками уничтожил. Молчит, и в тишине, нарушаемой только стуком своего заполошно бьющегося сердца, Эймонд знает. Врет. Они встречаются тем же вечером у Эймонда в покоях, когда его беснующая кровь еще не успокоилась, а шепот брата издевательски пляшет в ушах. Эйгон широко улыбается так, будто знает о нем все на свете, будто Эймонд для него открытая книга, каждая страница которой исписана каллиграфическим почерком. — Признайся, Эймонд, — не просит и не приказывает Эйгон, — признайся в том, что не можешь открыть даже самому себе. Брат кажется полупрозрачным и ненастоящим — беспорядочными шагами приближается к нему со своей приклеенной на лицо улыбкой. — Я был главным разочарованием матери, я был старшим сыном, мужем для Хелейны, первым выбором для лордов королевства. С самого начала я был первым, — медленно и обстоятельно произносит Эйгон, и каждое его слово вспарывает ножом кожу Эймонда. — Ты это ненавидел, не так ли? И меня тоже ненавидел, не только за оскорбления, нет. Эймонд молчит. — Ненависти оказалось так много, что однажды она превратилась в одержимость, — режет правду Эйгон. Он касается пальцами глубокого шрама на щеке Эймонда. — Ты должен был захотеть стать мной, но… Красивое лицо Эйгона кривится, и Эймонд различает его шрамы, выступающие полупрозрачными тенями на бледной коже. Он бы дотронулся до каждого из них, попробовал бы на вкус — соль и кровь, предательство и разочарование. — Скажи это, Эймонд, — по губам брата стекают крупные капли крови. Эймонд никогда не видел ничего красивее. — Скажи. Он кладет руки ему под ребра, вспоминает, как давил пальцами на ожоги, наслаждаясь мученическим выражением на лице Эйгона — теперь там только шальной не от выпивки взгляд, лихорадочный румянец и выступающие под кожей рытвины шрамов. Светлые ресницы слипаются от засохшей на них крови. — Я хотел быть с тобой, — признается Эймонд. — Я хотел уничтожить всех, кто обращал на тебя внимание и на кого обращал внимание ты. Я желал, чтобы у тебя не осталось никого, кроме меня, чтобы у тебя не было иного выбора, кроме как обратиться ко мне и оказаться под моей властью. — Да, — кивает Эйгон, и серебро его волос рассыпается подобно пеплу. Он тянется к нему первым, и Эймонду становится нечем дышать от удушливого запаха жженой плоти. — Теперь ты уничтожил меня, — шепчет Эйгон, пока внутри все горит ослепительным пламенем. — Погубил. Эймонд врезается в его губы, пожирает, будто он обезумевший от голода зверь, царапает зубами. Кожа у Эйгона мягкая и пряная, отдающая солью и болью, и пальцы у Эймонда скользят из-за крови, льющейся из ран брата рваными короткими толчками. Эймонд в лихорадочном желании сжимает чужие ребра, словно хочет их сломать. Эйгон ощутимо вздрагивает, но седлает его точеные бедра и гортанно стонет в рот. От этих звуков внутри Эймонда что-то рушится с оглушительным треском. — Иди ко мне, — приказывает Эйгон. И Эймонд ему подчиняется — в конце концов Эймонд всегда ему подчиняется. — Вы точно все решили, мой принц? — интересуется в десятый раз Алис. Эймонд уверен, что она все знает — и что он решил, и что разобрался во всех своих желаниях. Даже в самом главном желании. — Да, — кивает Эймонд, проверяя свое снаряжение. Рядом недовольно ревет Вхагар — она уже хочет взлететь в воздух, а не дожидаться своего всадника, прощающегося с ведьмой. Алис кивает, поглаживает рукой выступающий живот — каждый из них получил то, что хотел. — Вернетесь к своему брату? — спрашивает она. Эймонд оборачивается и замечает мелькающую между высоких стен замка серебристую макушку. — К своему королю, — поправляет. Однажды мать спросила его: «Где твой брат Эйгон?», и Эймонд ответил со всем доступным презрением в своем голосе: «Не знаю. Разве я ему сторож?» Но теперь он знает иной ответ, ведь его брат всегда с ним, даже если это сотканный из желаний и мыслей образ в голове. — Прощай, Алис, — говорит Эймонд. — Мы еще увидимся, мой принц. Раз она так говорит, то Эймонд не находит причин ей не верить. Он забирается на Вхагар, закрепляется в седле и командует взымать в воздух. Старая драконица долго разгоняется, прежде чем оторваться от земли навстречу месту, куда стремится все темное и низменное, что только есть в сердце Эймонда. Эймонд и сам не знает, зачем летит к Эйгону. Чтобы поклясться в верности или добить, забирая не только здоровье и красоту, но и жизнь? Или чтобы самому выхаживать, не доверяя мейстерам, вместе прятаться и строить планы по сокрушению Рейниры? А, может, взять брата в плен, поить маковым молоком против воли и быть рядом всякий раз, когда Эйгон будет пробуждаться от своего затяжного сна? Эймонд еще не знает — но он летит, и Вхагар рассекает своими огромными крыльями небо.