О неправильном и желанном

Джек — всë то неправильное, что может быть в человеке. Если его, конечно, можно в целом человеком назвать. Существо без морали и принципов, живущее ради своего удовольствия и пришедшее в поместье из чистого, почти невинного, любопытства было тяжело назвать человеком. Джозеф, впрочем, и сам человеком не был — он давно умер. Нет, не когда его тело совсем изжило себя, а ещë в самую юность. Тогда, когда он был лишь молодым человеком, полным надежд и мечтаний. Жаль, что жизнь жестока, а Дезольнье даже ничего не мог сделать. Их отношения, если из можно так назвать, казалось, не имеют ни начала, ни конца. Просто есть, да и пусть. Они встречаются не из любви, а из… из чего, собственно? Дезольнье пытался отрыть в себе хоть какую-то мотивацию этих “встреч” с Джеком, но каждый раз находил лишь пустоту. Но и причин прекратить их не было. Джозеф позволяет прижать себя к стене, отдаëтся, словно любимому человеку, полностью доверяет себя чужой воле. Нет, он не любил Джека и даже не был привязан, но и не ненавидел. Вот всë в их “отношениях” держалось на “ни то, ни другое”. Кроме самого секса. Чужое человеческое лицо, сделанное специально для него говорило доверять, доверять полностью и без оглядки, и Джозеф понимал, почему жертвы сами шли к Джеку. Нет, он не такой как они, но и не тот, кто откажется от его поцелуев. Джек целует пожирая, присваивая себе. Язык нагло врывается в чужой рот и Джозеф давит стон — нет, всë же, такие поцелуи ему не нравились. И нравились одновременно. Они заставляли его чувствовать себя пустым, но это было лучше, чем чувствовать себя вообще никем. Джек проводит этим же языком по шее, кусает, и у Джозефа подкашиваются ноги — слишком хорошо. И плохо одновременно. Но, честно, так даже лучше. Мысли постепенно тают, плавятся, сливаются в одну бесконечную массу, оплетают всë тело и вдруг испаряются. Джозеф выгибается под чужими руками, активно отвечает на поцелуи, мычит и хмурится. Они не говорили о чувствах, но между ними их и не было изначально. Дезольнье ахает, когда чужая рука ложится на член и призывно проводит вверх-вниз. Всë же держать лицо не удаëтся и брови сползают к переносице. Джозеф закусывает губу, но его прерывают поцелуем, и кусают уже в нëм. Джек находил Джозефа попросту прелестным. Он в целом не был человеком души и не имел богатого внутреннего мира, но всë же мог различить своë влечение. Джозеф в него входил даже лучше всех девиц: своевольный, обиженный на саму судьбу, в своих манерах и гордом взгляде он был прекрасен. Но когда весь этот занавес падал, раскрывая слабую натуру простого фотографа, Джек чувствовал что-то на грани безумия, возбуждения и счастья. Слишком хорошо, настолько, что он даже не отпускал комплименты, да и в целом ничего не говорил — только целовал, кусал, ублажал, касался… Дезольнье рвано и тяжело дышит, хотя мог бы вообще не дышать, но Джеку это нравится. Не то чтобы он подставляется под эту грязь, но видеть то, как Джек, кажется, на всë готов ради простых вздохов и тяжёлого дыхания, и что ему ничего не стоит. Одежды летит в тартарары, открывая нежную юношескую кожу. Иногда он забывает, что это тело совсем юно и молодо. Чужие пальцы сжимаются на талии, опускаются ниже и сжимают ягодицы почти ло боли. Джозеф охает прямо в поцелуй и Джек его углубляет. Кажется, ему нравится, хотя Дезольнье не хотел бы гадать или судить на эту тему. С Джеком никогда не знаешь, будешь ли верен, а узнавать — так ещë морока. Тело пробирает жар и Джозеф чувствует: да, пора. Он отпускает мысли полностью, закрывает глаза и сам целует, беря на себя инициативу, пока чужие пальцы пытаются подготовить его. Он кусает чужие сухие губы, мстит и изнуряет сам себя одновременно, оставляет мокрые следы на тощей шее и посекундно заглядывает в глаза. Не то чтобы он надеялся в них что-то увидеть, но было приятно осозновать, что Джека это заводит. Он тянется к чужому члену, но его вдруг прерывают и переворачивают вниз животом, ставя на колени. Поцелуи обрушиваются на спину, шею, плечи. Чужая холодная кожа прижимается сзади, член скользит между бëдрами и Джозеф лишь на грани удерживается от того, чтобы простонать. Такой контраст он любил и Джек это прекрасно знал. Джек входит размашисто, одним плавным движением, и бьëт в самую точку. Руки тут же подкашиваются и Джозеф со стоном падает сначала на локти, а потом просто на подушки. Он беззастенчиво стоне, подаëтся назад, мнëт простыни, и, наконец, самое приятное — отпускает себя. Джек усмехается, слегка царапает кожу и, кажется, тоже стонет. Он толкается мелко, но быстро. Джозеф даже не поспевает за его темпом и подмахивает невпопад. Плевать, в общем-то. Слишком хорошо, чтобы думать. Его переворачивают и он закидывает ноги на чужие плечи, втягивая в поцелуй. Джек верно считывает его намерения и целует, кусается, тоже мычит. Одной рукой он тянет к члену француза, и тот почти что кричит — это был его предел. Под конец Джозефу отказывает даже разум и он лишь зарывается пальуами в чужие волосы, закрывает глаза и повторяет, стонет чужое имя, стонет просто так и почти не дышит — разрядка близко. Джек ускоряет темп, входит совсем уж в безумном темпе, и лишь чувствуя разрядку, замедляется, надрачивая Дезольнье. Последние толчки выходят очень точными и такими же сильными — Джозеф почти что кричал, и когда оргазм всë же настиг его разум, впился поцелуем, чувствуя и чужую разрядку внутри себя. Может быть, им и следовало прекратить, но тогда и начинать бы не следовало.