Утешение

      Каждый раз, оказываясь на пороге смерти, Леви думает о том, насколько же его жизнь ничтожна. Бессмысленна и до смешного нелепа как и все, что может так же легко оборваться и разбиться вдребезги от любой неосторожной оплошности.       Каждый раз, глядя смерти глаза в глаза Леви видит лишь звенящую пустоту и цепенеющий холод сковывает каждую мускулу, — это происходит рефлекторно и внезапно пробирает до мурашек, заставляя ощутить в полной мере собственную безусловную слабость и хрупкость этого так легко ломающегося напополам тела.       Каждый раз, наспех стирая присохшую кровь с безнадежно обветренных щек, Леви хочется не думать о том, что лица тех, кому она принадлежит, он, скорее всего, уже через пару месяцев вспомнить не сможет. Они сольются воедино в неразборчивую мешанину, но все равно никуда не исчезнут из памяти, просто их будет слишком много для того, чтобы воскресить каждое так же отчетливо, как и сейчас, в эту самую секунду, когда плотоядная смерть поедает их заживо прямо на его глазах, заставляя чувствовать себя причастным к этому. И так же медленно умирать и тут же возвращаться обратно, за секунду проживая все то, что когда-то казалось бесконечным.       Каждый раз, до скрипящей чистоты натирая покрасневшее от столь ярых усилий тело в промерзлой ванной посреди ночи после очередной вылазки, Леви хочется снять свою кожу живьем и проверить, сможет ли чужая кровь на ней ощущаться все так же горяче и болезненно, словно ядовитая кислота из разноцветных пробирок в кабинете Ханджи.       Черт.       Вездесущая головная боль уже давно стала неотъемлемой частью его жизни, как и не менее вездесущая Ханджи. Но почему-то только от одной мысли о ней становится как-то спокойней дышать в темноту так и не освещенной холодной ванной, пытаясь расслышать собственное дыхание и упорно заглушать его чьими-то жуткими криками в переполненной голове.       Раз.       Тихие удары холодных капель с насквозь промокших волос по расслабленно опущенным плечам, в которых больше не ощущается ни грамма былой силы, — они такие холодные и отчего-то слишком тяжелые, хочется опуститься еще ниже, упасть на колено перед самим собой, чтобы эта наподъемная ноша, которую он сам же и взвалил на себя, хотя бы на мгновение перестала так сильно давить.       Два.       Ханджи обычно моется два раза подряд: первый намыливается с ног до головы густой пеной и почти что шлифует краснеющую до боли кожу жесткой мочалкой, второй проходится куда мягче, смывая остатки грязной мыльной воды и чего-то еще, что точно ощущается куда сильнее только на второй раз.       Кажется, именно Леви научил ее делать это так и никак иначе.       Кажется, прямо сейчас, за тонкой дощатой перегородкой она как раз заканчивает свой второй подход.       Три.       Ровно три секунды уходит на то, чтобы заставить себя посмотреть на нее, неуклюже ерзающую на раскрасневшихся коленях в поисках потерянного в полутьме куска почти что израсходованного до конца мыла. Но эта нелепая и слишком похожая на нее ситуация не так удивляет его, привыкшего к подобным происшествиям, как нечто другое.       Ханжи пела.       Глухо и неразборчиво, бормоча непонятные рифмованные фразы себе под нос, словно и не знала вовсе, что кто-то может не нарочно ее подслушать.       Или очень даже нарочно. И вовсе не кто-то, а именно он.       — Что ты делаешь? — собственный голос кажется слишком чужим и незнакомым, даже она сама ненароком дергается в темноте, словно действительно до этого совсем не чувствовала постороннего присутствия в нескольких метрах от себя.       Как безответственно.       — Пою как видишь.       — И зачем? Выходит ужасно. У меня сейчас уши завянут, — обыденная колкость отчего-то кажется необходимым спасательным кругом, как и то, как она смотрим на него в ответ, почти что улыбаясь одними уголками губ.       Почти что возвращая привычную себя привычному ему.       Так странно.       Ведь возвращаться в эту реальность, похоже, ей хочется куда меньше, чем ему самому.       — Отпеваю свою тоску, по-моему хорошо получается.       Получается ужасно, это он ей уже сказал, повторять не намерен, да и не нужно совсем, она и так это знает и без него, все же затыкаясь на полуслове и как ни в чем не бывало заканчивая свои рутинные ванные процедуры.       Смотреть на ее нагое тело почему-то кажется чем-то слишком обычным.       Оно как раз такое, каким капрал успел его заполнить: слегка угловатое и неуклюже женское, именно неуклюже, ведь Ханджи никогда не отличалась выдающимися формами или изгибами, но глазу все равно было приятно зацепиться за нее. Даже сейчас, в потухшем сумраке собственной замыленной сетчатки, особенно сейчас, когда на ней все еще проступали багряной россыпью стекающие вниз брызги и куда более ужасающие образы, ненавистные им от и до.       Ненавистные.       Не-на…       — Вижу, ты совсем не в настроении, — ее пламенный голос сквозь бурлящую толщу закипающей в трубах воды кажется ненастоящим, ее едва уловимые движения в ширящейся темноте и босоногий топот по потресканной старой плитке, — Леви больно опирается зудящим виском о косяк и долго вглядывается в ее ходящие ходуном плечи, пытаясь понять наверняка, от его ли незванного присутствия так ощутимо дрожит ее заметно съежившееся тело. Или от того, что чего и ему самому не заснуть ближайшую пару тройку ночей.       — Очкастая, ты невыносима.       Именно сейчас она почему-то ничего не отвечает, хотя обычно неуместно глупых и язвительных слов у нее находится предостаточно. Лишь неспеша завинчивает доставуче скрипящий кран, поворачиваясь к нему спиной, — в искрящимся лунном свете, что тонкой дымкой обрамляет ее заостренные сгорбленные плечи, так отчетливо виднеется каждый проступающий наружу белесой отметиной шрам, бледная фарфоровая кожа выдает любой крошечный изъян с потрохами, но от этого не перестает быть менее притягательной, так считает Леви. Леви считает, что сама Хаджи вряд ли способна разделить его субъективное мнение. Он понимает это по тому, что в зеркало прямо перед собой она все же не смотрится, стоит неподвижно, опустив голову и позволяя крупным, стекающим с ее мокрых волос каплям тарабанить без устали по медленно замерзающим от ледяной плитки ступням. Вот что-что, а они у Ханджи — настоящее произведение искусства, Леви знает. В меру большие и изящно гибкие, как у придворной леди. Ханджи слишком далека от образа придворной леди, и от этого это нелепое сравнение кажется еще более забавным.       — Сегодня полнолуние, кстати.       — Я вижу, — и все равно поворачивает голову в бок, нечитаемо косясь на проступающее сквозь мутное стекло свечение.       Для Леви данный факт вообще ничего не говорит кроме того, что за окном будет светлее обычного. И лицо Ханджи перед собой он сможет видеть куда отчетливей, чем обычно.       — Сегодня уже совсем холодно.       — Что поделать, скоро зима.       — Сегодня мне показалось, что я даже смогла словить первую снежинку своей щекой. Я ясно почувствовала, как она обожгла своим холодом, а после медленно растаяла на коже. Всего на секунду, но это было так отчетливо.       — Вот как, — Леви не находит, что еще ему ответить на эту внезапную глупую откровенность, тем более она все же поворачивается к нему лицом, в полнолунном свете его и правда видно куда ясней, чем обычно, незаметно стекающие по ее ракрасневшимся щекам капли от все еще слишком мокрых волос куда ясней, чем обычно, видятся непрошенными слезами, которые только в этой настылой ванной лить и остается, прям самому хочется, но отчего-то упорно не идет, хоть бейся об этот врезающийся в кожу косяк до кровавого мессива перед глазами.       И все равно перед глазами будет лишь это.       Лишь это.       — Сегодня мне показалось, что я правда умру, Леви. Сегодня я почти что поверила в это. Было страшно. Мне было так страшно, — Ханджи всегда плачет тихо, без громких всхлипов и характерных судорог, иногда Леви и вовсе этого не замечает, лишь чувствует мельком прожигающую огнем влагу на своих плечах, когда держит ее мирно пристроющуюся на них голову.       Это даже слегка расстраивает, заставляя разом прочувствовать все, что до этого почему-то оставалось незамеченным: и каждую новообретенную рану, бесперебоя ноющую, и ледяную плитку под собственными безнадежно замерзшими ступнями, и морозный холод в окоченевшем, так и не вытертым в непонятной растерянности теле, и тупую, нещадно пульсирующую боль от впивающегося в висок косяка и еще более остро впивающегося под ребра странного режущегося чувства, которое все-таки становится чуть меньше и куда терпимее, столько только произнести это вслух, стоит только его обнажить.       — Мне тоже.       Ханджи лишь тихо вздыхает и делает шаг навстречу. От одного взгляда на ее протянутую в полутьме ладонь становится как-то теплее.       И отчего-то очень спокойно.       Ханджи пахнет всегда одинаково: чем-то слегка сладким и немного цветочным. Они моются одним и тем же хозяйственным мылом, поэтому Леви понятие не имеет, откуда берется этот удушающе приторный запах ее до скрипа чистого тела, если вдохнуть его полной грудью с самого затылка или где-то у основания лопаток, придерживая ее дрожащее навесу тело под точеные ребра, — Ханджи довольно легкая, хоть так и не кажется вначале, куда более хрупкая и отзывчивая в каждом своем движении. Это можно заметить по тому, как непроизвольно выгибается ее поясница и сжимаются упругие бедре каждый раз, когда он входит в нее неосторожно резко и глубоко, заставляя почти что вскрикнуть и тут же стиснуть зубы, натужно рассмеявшись в собственную так кстати зажавшую прикусанные губы ладонь.       — Полегче, могу не сдержаться.       — Я знаю, очкастая. Согни колени чуть сильнее, — она лишь послушно подчиняется, позволяя войти в себя до упора и хрипло задышать в свои ссутуленные плечи, безмолвно содрогаясь от каждого толчка, разливающегося внутри не утихающим пламенем.       Если хорошенько подумать, то он, наверное, даже сможет вспомнить, когда почувствовал это в первый раз. В тот день они с Ханджи даже не трахались. Кажется, в тот день Ханджи так же тихо плакала в темноте перед ним, думая, что он ничего не замечает. Кажется, в тот день Леви так же хотелось хотя бы на мгновение отдохнуть от себя самого.       Ведь отдыхать от Ханджи он так, увы, и не научился.       — Черт, это слишком, — Ханджи права, ведь ее слишком крепко обвивающие шею руки, кажется, способны задушить, но от этого почему-то становится легче, ее впивающиеся в плечи короткие ногти и частое обрывистое дыхание у самого уха, — она словно хочет что-то сказать, но у нее упорно не получается этого сделать, то ли от того, что не может подобрать нужных слов, то ли от того, что боится произнести их вслух даже перед самой собой, проглатывая каждое в неясном бормотании.       Вообще, Ханджи сложно заткнуть, это давно как не новость для него. Но именно сейчас почему-то хочется, чтобы она хоть что-нибудь сказала, хоть что-нибудь членораздельное и понятное для него, что-то такое же дурацкое и абсурдное, как и всегда, как она и умеет. Ханджи умеет бить по больному, и Леви ненавидит это в ней, пожалуй, это единственное, что он в ней ненавидит.       И единственное, что ему всегда будет нужно от нее.       — Сегодня ты кажешься уязвимей, чем обычно.       — Заткнись, а.       И правда быстро затыкается, стоит только одним рывком опустить ее на колени и заставить взять ртом целиком за один присест, рефлекторно закашляться, но все равно старательно засосать до ярких беспорядочных искр перед закатившимися от внезапно слишком яркого удовольствия глазами. Неспешно намотать ее влажные и от этого очень податливые волосы на со всех сил сжатый кулак, направляя ее послушно следующую за его движениями голову в нужном ему ритме, быстро набирающимся скорость до почти что разрывающей глотку долбежки.       Это забавно, ведь Ханджи всегда позволяет ему все, что еще только способна придумать его скупая на ответные эмоции фантазия, любые грубые и слишком резкие вещи, которые, скорее всего, для других чересчур нравственных леди являются чем-то грязным и вообще неприемлемым.       Кажется, она еще сильнее, чем он сам, способна наслаждаться всем этим.       Кажется, именно это и заставляет его относится к ней с неким трепетом в эти так сильно сближающие их моменты, нежно подлаживая ее раздутые щеки одними костяшками, но ни на секунду не сбавляя свой бешеный темп, и кончая почти моментально от одного взгляда ее на мгновения поднятые вверх слезящиеся глаза. Еще какое-то время наслаждаться тем, как она тщетно пытается восстановить сбившееся к чертям дыхание, судорожно закашливаясь, но все равно глотая все под чистую. Так, как нравится ему, она знает это.       Как и то, что она скажет ему сейчас.       — Сегодня быстрее, чем обычно. Ты явно не в лучшей форме.       — Молчи, очкастая.       И вот, наконец, она смеется.       Смеется заливисто и раздражающее громко, так, как он привык это от нее слышать, так, как это и должно быть. В моментально разрядившейся тишине он, кажется, способен расслышать, как бьется ее сердце. Так громко и непривычно, что за ним не слышно его собственного.       — Что, больше не хочешь заткнуть меня? Может, хоть поцелуешь?       Знает ведь, что он скажет ей в ответ.       — Мерзость какая. Даже не подходи ко мне больше с такими предложениями.       Чистоплюйство всегда неизменно брало над ним вверх, даже если это касалось ее. Но если подумать, он никогда ее не целовал. Целовать принято жен, а Ханджи ему не жена.       Ханджи его утешение.       Всего лишь его утешение.       — Очкастая, хочешь пожениться?       — Чего это ты вдруг? — почти что подпрыгивает на месте от неожиданности этого странного и довольно абсурдного предложения. Выглядит весьма забавно. И уже вполне окупает себя.       Странно даже произносить это, когда она до сих стоит перед ним в таком-то положении. Прям рассмеяться в голос хочется, но ему это, вроде как, должно быть вовсе несвойственно.       Усталость что ли сказывается.       — Вдруг в голову ударило. Так что?       Ханджи молчит ровно минуту, Леви решает посчитать, хотя, наверное, ему хватило бы и половины, чтобы понять ее ответ и так же просто принять его. Так же просто, как и отпустить ее запутавшиеся между пальцев волосы.       — Только после того, как пообещаешь, что споешь на моей могиле. Желательно что-нибудь задорное.       — В таком случае, так в девках и проходишь.       Лишь фыркает себе под нос.       — И пусть. Главное, что живая.       И правда.       Глядя в ее растресканные глаза Леви правда чувствует, что это главное. И все снова возвращается на круги своя.       Ведь уже завтра все вновь станет таким, каким было прежде, ведь эти проклятые воспоминания по сути ничего не смогут изменить, лишь сделать его каменеющее сердце чуточку холоднее, а их до сих пор никак не вписывающиеся в любые существующие рамки отношения еще более запутанней и, несомненно, ближе.       Настолько, что Леви, уснув внезапным, но все еще слишком тревожным сном в полусогнутом положении на неприятно скрипящем от любого малейшего телодвижения стуле, пожелает запомнить лишь это. Эту холодную ночь в промерзлой неосвещенной ванной, запах ядреного мыла и брызги ледяной воды на своих обожженных щеках.       И Ханджи.       Смеющуюся перед ним на стертых до красноты коленках Ханджи, которая никогда не станет его настоящей женой.