Быть шиноби.

я ненавижу, когда ты так нужен. когда будто колья торчат из груди. когда больно внутри и больно снаружи, когда антидота нет от войны. из авторского. Ирука всегда ненавидел те дни, ночи и вечера, когда ему приходилось оставаться одному. Может быть, корни проблемы шли из детства в приюте, после смерти родителей, может быть, всё началось, когда его команда стала чунинами, а он нет, может быть, дело даже в том, что одиночество само по себе ему не подходило, но факт остаётся фактом — Ирука до сих пор ненавидит оставаться один. Как минимум потому, что в такие минуты, часы и дни его мысли бегут в ту, страшную сторону, до которой он никогда бы не хотел доходить в целом. В такие дни он думает о смерти. И, о, биджу, в этих случаях Умино хочет разбить собственную голову об стену, чтобы эти проклятые мысли «выключить». Так получилось, что он сам умереть, конечно, может, но его доля вероятности смерти гораздо ниже, чем у других шиноби. Ну, всё просто: он «невыездной». Он входит в ту самую, небольшую долю шиноби, которых практически не отправляют на задания, потому что они намного больше нужны в деревне. В этот список входят шиноби отдела дознания, штабисты, аналитики, ирьёнины особого назначения, разработчики печатей, оружия и барьеров, сенсоры, учителя Академии. Ирука, в моменте, вообще собрал четверное комбо: штабист, сенсей, разработчик, аналитик. Так уж исторически сложилось, что Ирука практически не выходил из Конохи, едва он успел стать чунином, его запихали в штаб — не хватало рук — потом барьерами увлёкся, а дальше Академия, повышения… Ну, Умино «невыездным» стал очень быстро, лет с девятнадцати, наверное, когда ему выдали его первый класс на обучение. Он выходил на задания действительно нечасто, в основном, когда в Академии были каникулы, либо на краткосрочные, по выходным. Конечно, особо-опасные миссии были и у него, в личном деле указано двенадцать закрытых миссий ранга А, каждую из которых он помнит в подробностях, да и девяносто миссий ранга В это, всё-таки, не плюнуть и растереть… Но, всё же. У него, как у «невыездного», намного меньше доля вероятности смерти, в отличие от тех, кого он учит, уже выучил, с кем он работает и тех, кто работает с ним. Думать об этом… страшно. Потому что это неприкрытая правда, от которой сбежать можно либо пьяным, либо по уши в работе и та же правда, от которой наедине с собой не сбежишь. Да и ниндзя сбегать от опасности не учат, не их профиль. Даже если очень сильно хочется. Ирука отпил чаю, пусто глядя в столешницу, всё ещё в рабочей водолазке, с бинтами на колене, в хитае. Он пришёл домой около часа назад, но желания переодеться в домашнее не было, точнее, ему казалось, что его смена, как шиноби, ещё не закончилась. Сейчас в его голове шла война, а на войне надо быть в экипировке, даже если жилет сейчас спокойно висит на спинке стула. Так уж получилось, что, когда дети поступают в Академию Шиноби, их не предупреждают, что война для них не заканчивается никогда. Спишь ли ты, ешь ли ты, отдыхаешь, ростишь ребёнка, занимаешься сексом, пьёшь в баре, лежишь с переломанными рёбрами в больнице, война для тебя, как для шиноби, всё ещё идёт. Ты как оружие, если ты шиноби — в любом состоянии ты должен уметь выпрыгнуть из поясной сумки, выскочить из свитка, активироваться печатью и идти в бой, насколько бы плохо тебе не было, как бы сильно ты не устал. Даже если ты уже негоден для войны, контужен или слишком стар, надо быть к войне готовым, потому что тебя могут вызвать в архивы по старому делу, в котором ты участвовал, могут потребовать в отдел дознания, если найдётся твой старый противник, могут вызвать, если нужно разработать новую технику, печать или барьер, а ты в этом мастер, хоть и на пенсии. Война для шиноби всегда идёт, в любом ранге, возрасте и состоянии. И, как следствие, под ручку с войной идёт смерть, её неотступный спутник, от которого спрятаться не получится, как бы сильно не хотелось. Ирука в жизни повидал смертей столько, что непривычному к миру шиноби человеку можно было бы взвыть только от половины увиденного. Для Ируки смерть везде была — в бланках, архивах, документах, отчётах, аналитических сводках. Даже в школе, где смерти не место, Ирука слишком хорошо выучил тот самый взгляд ребёнка, у которого намедни умер родитель, сам с таким взглядом ходил неделю, когда погибли собственные. Дети с таким взглядом немедленно отправлялись им же по домам, либо в школьную библиотеку, если дома в такие дни было невыносимо, Ирука носил им туда обед, сидел рядом, поддерживал, если они нуждались в этом. Смерть он видел и на заданиях нередко, оплакивал и хоронил своих, у чужих часто сам жизнь отбирал, смерть для него была привычна, он её только по выходным не видел и то, не факт — чтобы не видеть смерти, будучи шиноби, надо дома на целый день закрыться, если не бункер себе вырыть для верности. У Ируки… Ками, ведь у Ируки ученики уже некоторые умерли. Кто-то на той, трёхдневной, кто-то в более привычной обстановке, часть до официальной войны, часть после. Вроде бы, немного, всего, в сумме, одиннадцать человек из тридцати, из его первого класса, но для него — много. Ируку, когда он только собирался стать учителем, предупредили, что так обязательно будет, что ничего с этим не поделаешь, такое случается часто и надо быть к этому готовым. И он, вроде бы, был готов. Вроде бы, смирился заранее, как и учили. Но, всё же, это оказалось не совсем правдой. Потому что нельзя привыкнуть к смерти полностью, даже если ты шиноби, хотя этому учат с самого начала. Ирука прекрасно помнит своего первого умершего, мальчишка едва экзамен сдал, ему, чёрт возьми, пятнадцать было. Не Умино его тогда на задание отправил, но именно он был на смене в кабинете закрепления и распределения миссий, когда капитан его ученика пришёл сдавать отчёт. — Благодарю за вашу тяжёлую работу, Урами-сан… — начал было, привычно, Ирука, когда пролистывал отчёт, но прервался, заметив кое-какую несостыковку во всегда правильных и образцовых отчётах Урами: — Урами-сан, прошу меня простить, но подписи Курарити Шина, который был с вами на задании, нет на подтверждающем листе. Он в госпитале на данный момент? — Помер мальчик, Умино. — тихо вздохнул возрастной джонин, сам выучивший в своё время команду генинов, двое из которых были уже давно мертвы: — Схватил дождь из кунаев грудью, а до того ему глаза техникой выжгли, слепого уже добили… Мы и тело-то там оставили, некогда было забрать. Как девочка по нему грустила, с одной команды отряд составили… Ирука тогда до самого вечера, словно оглушенный сидел, всё на автомате делал, едва ли на кого-то вообще реагировал не по работе. Не эмоционировал особо, да только больно пусто по сторонам смотрел, Котетсу с Изумо, хорошо его знающие, быстро заметили. — Бывший ученик умер. — ответил он в конце смены, когда Котзумы подошли к его столу, чтобы выяснить, наконец, что происходит. — Первый. Пятнадцать мальчику было… — У тебя же и выпуск-то один всего был… — судорожно вздохнул Котетсу, с непередаваемым ужасом глядя то на друга, то на сенсея. — Всего три года назад выпустил… — Вот оно и пошло… — горько ухнул Изумо, закуривая сигарету прямо в штабе и никого не стесняясь. — Не ждали горя, а оно привалило… С того дня и по сегодняшний, каждое двадцать шестое сентября, Ирука, после работы в штабе, покупал коробочку с яблочным соком, упаковку пирожных с заварным кремом и час сидел в парке, на скамейке рядом с прудом. В честь забытого всеми сироты Курарити Шина, его первого умершего ученика, к которому он так и не отважился ни разу сходить на могилу, так и не отважился узнать, а где же сейчас его команда, его сенсей-джонин. Сердце подсказывало — в небытие, как и сам бесклановый, чуть задиристый Курарити, самодельный кораблик которого до сих пор стоял у Ируки в учительской, на полочке. Только это от мальчика и осталось в истории, помимо личного дела с листом о смерти на последней странице в архиве — пыльный кораблик, который никто пока выкинуть не решается и который обязательно выкинут, когда Ирука перестанет в Академии работать… Они, его ученики, умирали после, но про них Ирука уже и не спрашивал — после Шина неизбежность, как она есть, уже не так сильно давила на плечи, после первого стало проще, стало легче, как и со всем остальным в этой жизни. Когда Ирука узнавал, то позволял себе опрокинуть рюмку в баре, да пару сигарет выкурить, не больше. Они всегда умирали, молодые и отважные, пожилые и опытные, сильные и попроще, так было, есть и будет. После войны Коноха носила траур неделю — много умерло, ой, как много, так что и Умино, всё же, позволил себе эту неделю отскорбить, отплакать, отвести душу. Плакал громко, долго, не один вечер и даже не два подряд. А потом заполнял бланки, вносил имена погибших в регистры, видел имена тех, кого отпивал, с кем прощался на той самой неделе… И, наверное, именно поэтому Ирука всю свою сознательную жизнь ненавидел одиночество чёрной, пронзающей ненавистью. Одиночество равно тишине, безлюдью, темноте, смерти. Там, где люди были, часто не было и смерти, по крайней мере, она ощущалась не так остро, как наедине с самим собой. Одно дело, когда война и смерть лишь на бланке, а вокруг тебя хохочут сослуживцы, Анко обсуждает данго, которое продают в соседней со штабом забегаловке, Югао хохочет о чём-то своём, женском, с Куренай, Эбису, по старой командной традиции, отчитывает Гая с Генмой, которые чуть не разнесли стеллаж в кабинете закрепления и распределения миссий… Одно дело, когда смерть в глазах всего одного ребёнка, которого Ирука уже отправил домой, а остальные двадцать девять всё также галдят, всё также обсуждают своё, частично детское, не слушаются его, носятся, обзываются, разрисовывают парты… Да, это эгоистично, Ирука знает. Да, так делать нельзя — глушить горе другого человека, намеренно отвлекаясь, чтобы его, это горе, не разделить. Эгоистично, но так делают все. Он привык видеть смерть, привык её не бояться, привык к тому, что его личная война в голове, которая приходит неизбежно ко всем шиноби, особенно обостряется не чаще двух раз в месяц. Так делать… неправильно. Он и так, можно сказать, блатной, потому что «невыездной», так ещё и это. Но люди порочны, порочен и Ирука, кто бы там что в мире ниндзя о нём не говорил и не думал. Умино просто не мог пропускать бесконечный поток смертей и боли через себя, без фильтра, без марли, каждый день, на протяжении пятнадцати лет работы в штабе и в школе. Шиноби часто платят за свою слабость, мало кому удаётся уйти от того, чтобы раздать долги. Они могут платить своими головами, конечностями, физическим и ментальным здоровьем, самым сокровенным и дорогим, тем, чем платить страшнее всего — своими детьми, которые тоже, из-за наследственности, шиноби обязательно станут. Ирука, на третьем десятке своей жизни, расплатился своей же размеренной жизнью активного в обществе одиночки, когда в его квартире поселился Хатаке Какаши. Вообще, Ирука всегда знал, что семья для него не в приоритете, точнее, не сама семья, а её построение. Шиноби семьи заводить… не умели, говоря откровенно. Все, как один, травмированные до мозга костей, с вечной войной в голове и на работе, они выращивали таких же калек, как они сами, поколение за поколением, десятилетие за десятилетием. Ирука и сам был вот таким калекой, ведь до того, как умереть, его родители уже успели напугать его пропажей на миссии на несколько месяцев, несколькими приступами ПТСР, оружием, которое было спрятано даже под матрасом в его детской спальне. И Ирука, лет с тринадцати, отчётливо понял, что детей заводить не будет — не сможет он вырастить ещё одну калеку и хоронить эту же несчастную калеку, если смерть опять протянет лапы к одинокой обители семьи Умино. К тому же, Ирука уже был учителем, долго, пятнадцать лет — не шутки и поэтому он понимал, что собственного ребёнка просто не осилит, не сможет разделить свою любовь между учениками и родным ребёнком правильно. У него был Наруто — и этого хватало, несмотря на то, что по возрасту Узумаки годился ему, разве что, в братья. И несмотря на то, что очень малочисленные знакомые его родителей, родители его учеников и даже коллеги иногда спрашивали, когда же он пойдёт за дитём. А он не пойдёт. Как минимум потому, что Какаши не пойдёт тоже. Вообще, найти себе жену или мужа в Конохе, будучи шиноби, было… сложновато, мягко говоря. Опять же, по ряду психологических причин, Куренай и Асума — очень важное исключение. Сложнее всего найти себе подходящую пару было АНБУ и джонинам, тем, кто выходил на миссии ранга А и S, той, «выездной» части шиноби, доля вероятности смерти которых шкалила почти под все сто процентов. Они были самыми сложными, самыми раскрошенными на мелкие куски внутри, у них, у этих безымянных регистрационных номеров и полевых кличек не было будущего чисто по определению, почти не было и настоящего. Эта «рабочая» сила Конохи часто довольствовалась лишь промежуточными связями на пару дней, либо же заводили себе таких же, как они сами, на постоянную основу, наподобие Генмы с Райдо. Миссии разных рангов иногда бывали ой, какими долгими, борделя под боком и с месяц могло не оказаться, а верный товарищ вон, рядом, со стояком сидит, от чего не помочь и ему, и себе? Они, эти номера и позывные, не любили. Они пользовались друг другом для разрядки, с обоюдного согласия, часто об этом не говоря и вспоминая об этом лишь на очередных совместных заданиях. Иногда в беспорядочной куче рук и ног на траве, на привале. Иногда под кустом, быстро и смазанно. Иногда в тёмной подворотне города или редкого селения, быстро хватая лихие, отчаянные поцелуи, вдыхая запах своего и чужого пота, судорожно приспуская свою броню. Секс с ними был предназначен не для любящих людей — лишь для тех, кто ждал и хотел разрядки, снять напряжение, облегчиться и насладиться перед завтрашней возможной смертью. Для этого подходил человек любого пола, поэтому и заявлять о своих предпочтениях в Конохе открыто было принято, в отличие от мирных городов и деревень. Их не имели права осуждать, просто потому что они, шиноби, охраняли их сон, вот и всё. Да и по искривленному лицу могли неплохо смазать в ответ. Джонины и АНБУ держали равнение, даже целуясь. Не позволяли себе быть счастливыми. Потому что для них и им подобных — не предназначено. Чунинам было не намного проще. Они были средними показателями Конохи, были и полевые, и «невыездные», и с особым родом деятельности, так что там всё варьировалось от того, чем чунин занимается. Тому же штабному завести себе жену и детей было гораздо проще, ведь он с вероятностью до пятидесяти процентов мог вернуться домой с задания. Хуже было, когда оба в браке были шиноби, нередко в учительской практике Ируки, за три-то выпуска, встречалось, что к двенадцати годам ребёнок из такого брака оставался сиротой. Чунины могли легко пропасть без вести на несколько месяцев или даже лет, также, как и джонины, а могли годами не выходить из деревни, потому что внутри неё были востребованы гораздо больше, чем за пределами. Так что да, чунинам было легче, но лишь чуть-чуть. Потому что каждый раз ждать своего джонина или полевого чунина с задания, не знать, вернётся ли, всегда иметь план действий на то, что делать с ребёнком и бюджетом, если супруг погибнет… сложно это. Многие обжигались не по одному разу на таких вот союзах, от того и не решались в них вступать. Были в обществе шиноби и хитрецы, которые выбирали себе в партнёры гражданских. Ирука их понимал: так намного проще. Идти на задание и знать, что, когда вернёшься, тебя точно не встретит уведомление о гибели. Знать, что дома всегда есть кто-то, кого почти не коснулась вечная война деревни ниндзя и кто-то, с кем можно её не делить. Кто-то, кто погладит и вернёт в хрупкое, мирное время, не заставляя быть оружием хотя бы на одну ночь. Они, эти хитрецы, были счастливыми, были семейными, были влюблёнными, даже будучи джонинами и редкими АНБУ. Но такое было не для Ируки. Ирука не был безгрешен и перевстречался по молодости почти со всеми видами жителей деревни с равными промежутками и ему, до его двадцати пяти, осточертела любая любовная связь настолько, что до двадцати девяти лет включительно он не встречался ни с кем. Ему не подошёл никто и он успел смириться со своим редким одиночеством, когда штаб был закрыт, дети спали по домам, а сверхурочной работы на вечер не набиралось. Просто он был, ну… одиночкой, окружённой толпой. В хорошем, конечно, смысле. В его опыте был один АНБУ и один джонин. С ними было действительно сложно, с каждым из них Ирука смог прожить не больше полугода. Эти двое были выездными, из тех, у которых война в голове бурлит даже во время сна, во время принятия душа, во время субботней партии в сёги. Они не целовали и не обнимали дольше нескольких секунд, не ждали после штаба, были окружены бесконечной завесой тайны, в которую Умино не имел права лезть. Они уходили и приходили без предупреждения, не разбрасывались словами, не любили, потому что им — не положено. Ирука у них не был первым, не был и последним, его дом для них был очередным временным пристанищем, а на кухне и в шкафу у них не было вещей, Ирука помнил даже, что АНБУ так и не принёс за полгода свою зубную щётку. Каким бы трезвомыслящим Умино не был, каким бы не был понимающим и разделяющим, но так — не смог. Ему нужна была та редкая кроха любви и заботы, которую эти двое не смогли ему дать и ушли сразу, не оглядываясь, не прощаясь. Ирука отпускал молча, желая им лучшего. Не он первый, не он последний в их короткой жизни — и это нормально. Встречался он продолжительное время с чунином-канцеляристом, работали на одном этаже, Умино в кабинете закрепления и распределения миссий, тот парень в отделе кадров. Всё было замечательно в какой-то мере, они друг друга понимали с полуслова, шли с работы вместе, на непродолжительные миссии ходили не чаще двух-трёх раз в месяц, быт был чётко распределён, они знали свои обязанности, знали своё место. Но ближе к годовщине года отношений Ирука понял, что, ну… не то. Они были психологическим симбиозом, настолько слаженным организмом и механизмом, с настолько одинаковыми привычками, фразами и жизнями, что в какой-то момент от этого просто стало тошно. У них не было разнообразия ни в сексе, ни в досуге, одни и те же темы для разговора, одни и те же однообразные будни, настолько скучные, повторяющиеся и одинаковые, что они и разойтись-то решили почти одновременно, устав от быта и от друг друга. Кто-то мог бы сказать Ируке, что он просто зажрался в своих предпочтениях и сенсей бы согласился с этим человеком, но, привыкший отказывать себе во всех благах мира, кроме комфортных отношений, он был неприступен в своих требованиях и желаниях. Вполне возможно, что именно поэтому он и остался на долгое время один. Были в его опыте и двое гражданских, обе девушки. С ними он не выдержал и трёх месяцев, настолько это было непривычно, настолько неловко, странно и до жуткого неприятно. Не из-за того, что они были девушками, а из-за того, насколько разными были их мировоззрения, желания, построение мыслей. Они не думали о том, что живут в деревне ниндзя, пусть и относились к его работе с почтением. Они не были готовы к тому, что в доме Ируки на каждом углу было понапихано оружие, даже в кухонных шкафах. У них был совершенно другой склад ума и они не могли разделить его нередкое отчаяние, его боль, его чувство того, что он — живое оружие. Обнять, поцеловать, погладить в утешении по плечам — да, понять — нет. И говорили они о разном, и думали, и мечтали. Одна хотела детей и домик около озера, вторая желала открыть свою булочную и осесть в ней. И ни с одной их взгляды не совпали, из-за чего отношения быстро расклеились, буквально расползлись по швам. Ирука любил свою маленькую двухкомнатную квартирку в квартале шиноби, хотел до старости быть учителем, не желал обрастать детьми и не был готов к настолько фундаментальным переменам. От того и не срослось. И он, в какой-то мере, смирился. Ирука просто в периоде решил, что отношения и брак не для него, что ему вторая половина не нужна, он, так сказать, цельный. Ему хватало самоудовлетворения, хватало редкого партнера на одну ночь, смазанного поцелуя на нечастом задании. А то, что дома никто не ждёт, так это не страшно, ждут в другом месте, в штабе, в школе, в отделе разработки печатей, в приюте, на планёрке. Ну да, вот такое одиночество временами, а что поделаешь? Всё равно оно временное, иногда полезно даже. Ирука правда думал, что больше у него отношений не будет. Правда думал, что не влюбится, что никого себе не найдёт, подарит себя Конохе целиком и полностью, ученикам, штабным, социуму. Что останется этой самой одиночкой в толпе и ничего уже не изменится. Но почти в тридцать лет на горизонте его размеренной жизни нарисовался Хатаке Какаши и не смывался с полотна вот уже два с половиной года. И, конечно же, после его появления, в размеренном распорядке Ируки всё полетело через пень колоду. У них всё произошло очень не романтично, очень прозаично и очень спонтанно — они переспали спьяну, вот и всё. Ирука надирался по самые брови лишь три раза в год — на выпуск генинов, на первое сентября и на закрытие конца года в штабе, под Новый Год, когда пьёт весь этот самый штаб без разбору и когда в этот день к канцеляристам обязательно прилипают джонины, как жвачки. В тот раз это действительно было закрытие года, это была пыльная подсобка с второсортной документацией, это был очень пьяный, рьяный и долгий секс под музыку и дикие вопли сослуживцев из коридора. И каким-то чудесным образом они проснулись не в той же подсобке на следующее утро, а в квартире Какаши, ближе к двум часам дня. Ирука не хотел знать, как они туда попали, но был рад, что его новый год начался не в штабе, пропахшим вчерашней вселенской пьянкой, на том спасибо. Они тогда даже позавтракали вместе, вместо того, чтобы сразу разбежаться, поболтали о чём-то очень неважном, когда по очереди сходили в душ, обсудили планы на зимний отпуск. И из квартиры Хатаке Ирука тогда ушёл в шесть часов вечера и то, с боем, потому что Какаши настаивал на партии в сёги. Ирука думал, что на этом всё и закончится, как заканчивался для него любой пьяный секс последние четыре года. Ан нет, просчитался великий аналитик, и такое иногда бывает. Потому что потом Какаши начал ухаживать. И после штаба верно ждать, и у Академии встречать, и зубную щётку свою очень быстро в стаканчик в ванне засунул. И переехал к Ируке уже через месяц. Это было странно, правда. Какаши ведь бывший АНБУ, джонин, с такими у Умино не складывалось, был же опыт. Такие, как он, не любили, не привязывались, не могли проявить ту кроху заботы, которая была так часто нужна и которой временами не хватало. Да и с Какаши у них были вечные тёрки, что во времена обучения седьмой команды, что во время работы в штабе, когда Хатаке приносил эти свои невозможные отчёты с нечитаемым почерком и кляксами по листам. Какаши всё ещё джонином был, едва ли не стал Хокаге, кое-как от этой должности открестился всеми руками и ногами, оставив на посту неизменную Цунаде. Не должно было у них что-то получиться чисто по определению, но получилось как-то, да настолько правильно, хорошо и быстро, что от этого было страшно даже. С Хатаке ведь поговорить можно было почти обо всём, вопреки распространенному мнению, он много где бывал, много знал, много повидал за годы беспощадной шинобьей службы. И романтик из Какаши неплохой вышел, пусть, проявлялась его романтика в обычных прогулках по парку, вечерами у телевизора, редкими ужинами в кафе. И секс у них был разнообразный, в разных местах, позах, ролевые игры иногда бывали, не зря же Хатаке столько лет «Ичу» свою проклятую читал на каждом подоконнике и заборе. И Какаши… понимал его, Ируку, когда накатывало раз в пару месяцев. Не просто сидел рядом на кухне, не просто гладил по плечам, не просто сочувствовал — понимал, потому что знал, каково это, быть шиноби. Знал, как трудно бывает порой, знал, как жрёт иногда изнутри эта безвыходность, это ощущение бездны, знал, что слёзы временами сами так и льются, не остановить их, не скрыть. Был рядом и ждал, пока попустит, заваривал чай, держал за руку, вытирал щёки, обнимал так крепко, что кости хрустели. Неправильным джонином был, в общем. Неправильным АНБУ, хоть и бывшим. Потому что они такими не бывают, а Какаши был и есть до сих пор, за эти два с половиной года так и не утихло. Ирука долго ломал голову, а почему — так? Думал, высчитывал, вычислял и в один из дней пришёл к простому, как кунай, выводу — Какаши Хатаке был из тех джонинов и АНБУ, которые этой бесконечной войны, одиночества, тайн и однодневных связей нажрались уже по самый кадык, да так, что тошнило. Какаши был из тех, кто уже очень много потерял, много пережил и слишком долго был один, наедине со своими бесами, мыслями и воспоминаниями. Какаши был взрослым человеком, который чётко знал, чего от жизни хочет, умел себя распределить, расставить приоритеты, умел выбрать, временами, себя, а не долг, как это делали молодые, которым бы в самую гущу, в самое пекло и чтобы побольше, поопасней, чтобы прямо жгло и выжигало. У Какаши уже было выжжено, ему нужна была любовь, ласка, забота, быт, что-то человеческое, как это нужно было Ируке, но также и то, что сможет его понять, разделить бесконечную боль и обиду за то, что они — оружие в руках политиков. Какаши и Ируке нужна была стабильность. И именно эту редкую стабильность, которая очень нечасто появлялась в мире ниндзя, они смогли друг другу дать. И Ирука… Ирука, в свои почти тридцать лет, умудрился влюбиться. По уши, как говорили ученики, абсолютно безрассудно, как говорили шиноби. Так сильно, как Ирука любил Какаши, людям его профессии и ранга любить было нельзя. Нельзя было так сильно привязываться, подкупаться на эту долгожданную, тёплую заботу, расцветать такими чувствами, которые могли бы свести его в могилу. Эта любовь, начавшаяся лишь с желания стабильности и нечастого покоя, по итогу вылилась в чувства, такие, что под рёбрами щемило, такие, что дыхание нередко сбивалось. За это Ирука расплатился сполна и продолжает расплачиваться до сих пор. Потому что влюбляться в его возрасте было до абсурда глупо, тем более, в самого опытного и востребованного джонина Конохи. Ирука слишком быстро привык к тому, что Какаши рядом. Что Какаши его ждёт. Что ему есть, к кому прийти после смены или редкой, пустяковой миссии. Что его одиночество по вечерам практически испарилось, что если Хатаке и уходил, то ненадолго — в его тридцать шесть, несмотря на прекрасную физическую подготовку, его уже почти уже не отправляли на ранг S, в основном А, хотя всё чаще и чаще в его делах мелькали миссии ранга В, ведь возраст, относительно тихое время, Альянс и всё тому подобное играли роль. Да и в Конохе он был нужнее, чем за её пределами, тот же отдел допросов взять. Ирука непредусмотрительно и глупо расслабился, привык. А потом Какаши ушёл на ранг S, на два месяца. Сначала-то всё было очень даже неплохо. Недели две, ведь именно на такой срок Хатаке теперь чаще всего и ходил в миссии. Старые ощущения выжирающего внутренности страха, мысли о постылой смерти, нервный тремор не показывали свои уродливые головы из глубин его подсознания, Ирука упахивался в школе и в штабе так, что по приходу домой сил хватало только на еду, по выходным посещал приют, присутствовал на собраниях, работал с печатями. На середине третьей недели он напился так сильно, что впервые в жизни пропустил два урока в школе на следующий день. Замять тогда получилось кое-как и через пень колоду, слава Ками, что раньше за Ирукой не замечалось ни одного прогула, прихода пьяным или некомпетентного поведения ни в школе, ни в штабе, сыграла на руку отличная репутация. Да и Анко, спасибо ей, вовремя выручила, подтвердив версию Умино о том, что в его квартире трубу прорвало, сама помогала, мол, чинить, полы потом всё утро вытирали. Правда, ему же Митараши и вставила потом по первое число, без зазрения совести приперевшись в его квартиру в двенадцать часов ночи. — Умино, я тебя со школы знаю, в одном классе учились, да и сама не дура. — она скрестила руки на груди, буквально приперев его к стенке на кухне. — Ты прекрасно знаешь, что за пиздеж ректору в лицо я могу отхватить таких лещей, что придётся мои конечности по всей Конохе собирать. И из-за чего? Из-за того, что ты расслабился и набухался до воплей, когда твоего джонина отправили на задание! Ну чего ты на меня так пялишь, у тебя Генма напротив живёт, всё он видел и слышал, ты в деревне шиноби живёшь или где? Мало того, что пустил сопли в тридцать лет, так ещё и пить начал! Если опять шалит башка, пиздуй к штабному психологу, сколько раз говорено было! — она тяжело вздохнула, потеряв на мгновение весь свой яростный запал. — Ру, это ведь неправильно. Непрофессионально. Я знаю, что с возрастом мы мягчеем, хочется быть человечнее, но ведь это не для нас. Сам понимаешь ведь. Так что не делай так больше, ради Ками. Иначе спишут, как негодного, куда ты потом… И Ирука понимал, что не на шутку влип. Что действительно отвык, стал мягче с возрастом, что ведёт себя как гражданский, а не как шиноби. Такого ведь не было, когда он встречался и жил с теми АНБУ и джонином, он принимал их смертность, как факт, скучал, конечно, но не горевал, не волновался, просто молча ждал — либо их самих, либо уведомление об их смерти. С Какаши… С Какаши так не получалось. Его хотелось видеть только живым и рядом с собой. Как можно чаще, если хотя бы не постоянно. Ирука влюбился. И этой любовью платил за свой многолетний эгоизм, не желая разделять чужую боль и скорбь, закрываясь в социуме, отводя глаза. Наедине с собой отводить глаза от мыслей о смерти не получалось. Когда Какаши не было рядом, а отчёты пылились на полках, выполненные, от одиночества сбежать уже не было возможности. И от того это самое вынужденное, раньше привычное одиночество, ощущалось теперь хуже смерти. В этот раз Какаши отправили на ранг S на месяц в Страну Безмолвия, Ирука сам выдавал ему эту миссию в штабе, с ним пошли Аоба, Райдо и несколько АНБУ — задание нешуточным намечалось, ведь самураи Деревни Занавеса, по сообщениям агентуры, собирались устроить облаву на даймё Страны Огня. Несложно было представить, насколько выматывающим намечалась миссия, ведь в своё время Ирука, со своими двенадцатью заданиями ранга А, успел нажраться политики под самое не хочу, а тут ранг S. Месяц этот прошёл ровно две недели назад, но Ирука, что странно, не волновался. Ему просто было грустно. И чертовски одиноко. Это была шестая миссия, на которой Хатаке уже нормально так задерживался. Но и это было нормой — шиноби начинают считать пропавшим без вести лишь спустя два месяца после пропажи, умершим считают, когда дело подходит к пяти годам отсутствия в деревне. У Умино ещё было полтора месяца до того момента, когда можно было начинать метаться, но он и не думал о том, что будет это делать. Однажды Какаши действительно считался пропавшим, но всего неделю, после чего Ирука успел адаптироваться. Уже не пил, не страдал, вёл себя как шиноби, а не чёрт пойми кто, чем даже у Генмы успел вызвать крайнее недоумение. — Ты не боишься, Ирука? — спросил он около недели назад в кабинете закрепления и распределения миссий, когда они внезапно остались наедине, ближе к восьми часам вечера. — Их нет дольше положенного. — Они шиноби. — пожал плечами Умино, не переставая копаться в криворуко-накаляканной документации. Он поднял уставший, поистине грустный взгляд на Ширануи, что сидел на подоконнике, нервно кусая сенбон. Ирука боялся, конечно же боялся, но не имел права сказать об этом вслух — таковым был его долг. — И мы с вами — тоже. Джонин лишь хмыкнул, особенно громко прикусывая сенбон и отворачиваясь, но ничего не отвечая чунину. Уходить он тоже никуда не собирался. Не признался бы даже под страхом смерти, но тоже нуждался в молчаливой поддержке того, кто мог бы его понять. Ируке было знать не положено, но он знал, что Генма и Райдо последние лет пять почти не ходили на ранги А и S раздельно, только в самых крайних случаях, как в этот раз — к несчастью для Ширануи, он сам был на миссии, когда Райдо с Какаши отправляли на это проклятое задание. И, чувствовал Ирука, ему было гораздо тяжелее, чем самому Умино. Он отставил кружку с недопитым пустым чаем, откинулся на стуле и, взглянув на потрескавшейся потолок, что подсвечивался старой, жёлтой лампочкой, скрестил руки на животе. Скорее всего, минут через двадцать, устав себя накручивать и отдаваться постылым мыслям, он встанет и, наконец, переоденется. После этого он, как в странном гендзюцу, будто бы на автопилоте, умоется, пустым взглядом прочитает пару страниц книги, названия которой не помнит и пойдет-таки спать. Его сон будет прерывистым, он будет полночи метаться и просыпаться, прислушиваться к тому, что происходит за пределами квартиры, вставать то в туалет, то попить, но — выспится. В такие дни некачественный сон и ощущение тотальной бесполезности были нормой, он давно уже к ним привык, ждал, как нелюбимых родственников. Надеялся только тихонько, что к пятидесяти годам эти ощущения уйдут из его жизни окончательно. Он уже было встал, даже начал развязывать тугие ленты хитая на затылке, но… …но предупреждающе, знакомо и даже приветливо треснула в глубине квартиры техника защиты, наложенная на дверь, а после неё в замке зазвенел неуверенный ключ. Ноги в мгновение ока стали ватными, в груди разлилось такое жуткое, до страха тёплое расслабление, что задрожали руки, дыхание сбилось, а рот начал хватать воздух остервенело, словно бы он пробежал пару десятков километров залпом, не останавливаясь. Лёгкой, шаткой походкой он направился в коридор, забывая, где в квартире углы, где стоят столики, тумбочки, столы. Ирука щёлкнул выключателем, чувствуя, как сердце в груди колотится, а ноги дрожат, не в состоянии больше его нормально держать. В коридоре, опираясь о стену рукой, стоял Какаши, пытаясь снять сандалии. Живой, почти невредимый, разве что с истощением чакры, да пропыленный настолько, что маска и жилет казались теперь грязно-серыми. Видны были лишь пара ран, уже обработанные грубыми руками полевых медиков, но если не в госпитале, то это же так, просто царапины… Он поднял взгляд на Ируку, что прерывисто дышал в проходе между коридором и гостиной, и устало улыбнулся, одним лишь кратким движением руки снимая маску: — Снова не спишь. — он качнул головой, сбрасывая, всё-таки, пыльную, грязную сандалию: — Я вернулся, Ирука. Я дома. Ирука тяжело вздохнул, вместе с этим вздохом выпуская всё, что накопилось в нём за последние полтора месяца — усталость, постылую печаль, глухое одиночество, неосознанный, подсознательный страх. Он вдохнул, снова выдохнул с высоко поднятой головой — и, не помня, как дошёл до Какаши, упал в его крепкие, сжимающие до хруста объятия. Жилет, водолазка, волосы Какаши пахли кровью. Запёкшейся, с крепкими нотами дыма и гари, сильно въевшись в грубую ткань. Какаши пах сталью, горячим, свистящим, лихим железом, которое летало так быстро, так много вокруг него, что невозможно было уследить за ним глазами. Хатаке крепко пах порохом, который клали во взрывные печати и шашки, от него едко несло оглушительными взрывами, землёй, что поднималась брызгами, дымом, который приходилось глотать, убегая. Какаши пах войной. Настоящей, полевой, сильной, беззастенчивой и безжалостной. На которой умирали, на которой жгли, на которой не было места раздумьям и милосердию. Той самой, на которой так редко бывал сам Ирука. Ирука пах другой войной. Он знал об этом, он чувствовал, как Какаши, как и он сам, рвано вдыхает запах не своей войны, чужой, той, в которой места не было уже ему самому. Ирука пах бумагой, на которой сдавали отчёты о смертях, чернилами, которыми Умино подписывал уведомления о гибели, архивной пылью, которой покрывались свитки, в которых подводились итоги месяца: сколько умерло, сколько ранено, сколько контужено. От Ируки несло пустым, невкусным и тёплым чаем, который подавали в штабской столовой, немного по́том, потому что в кабинете закрепления и распределения миссий было до ужаса душно, детским шампунем, потому что сегодня у одного ребёнка хоронили папу и он очень нуждался в объятиях. Его война была кабинетной, классовой, невыездной, но той, на которой было ничуть не легче. На ней нельзя было стенать и терять лицо, нужно было становиться каменным, не позволять себе чувствовать, сопереживать, нужно было смотреть и, видя, не сметь опускать глаза. Они пахли усталостью, страхом, бессильной яростью. И оба мечтали этот ненавистный запах навсегда с себя смыть. — Спасибо, что вернулся. — Спасибо, что дождался. Они — шиноби. Для них война никогда не заканчивается, отовсюду постыло несёт гибелью, у них никогда не будет отдыха. Они — живое оружие, которое быстро умирает и редко живёт дольше тридцати. Они — вечно одинокие, навсегда закреплённые долгом и честью, и вряд-ли после смерти от них что-то в этом мире останется. Но они любят. И когда они рядом, когда миссии выполнены, когда отчёты отписаны и убраны в архивы, когда академия и штаб закрыты, когда за ними закрывается дверь — война останавливается. Одиночество испаряется, мысли становятся чище, смех слышится чаще. Это ненадолго, всего лишь на ночь, ведь утром дверь снова откроется, но им многого и не надо, они о большем и не просят. Они крепко обнимают, иссушающе целуют, сливаются воедино и ценят то немногое, что им позволено, гораздо сильнее остальных. Они сильные, они справятся. Они дождутся, они верные. Они счастливы, они нашлись. И теряться не захотят никогда.