Лебединая песня

Грейнджер сидит на холодном пыльном полу, облокотившись спиной о бетонную стену. Сверлит взглядом темноту. Когда тяжелая железная дверь с глухим скрипом открывается и свет от свечей заполняет пространство, Грейнджер поднимает голову. Беллатриса Лестрейндж с привычным животным оскалом осматривает проделанную работу. — Посмотри на них. Разве не приятно быть рядом с семьей? — произносит она, широко улыбаясь. Грейнджер устало переводит взгляд на объект интереса безумной Пожирательницы и видит своих мертвых родителей, подвешенных за руки к потолку. Слезы давно высохли. Картина за три месяца стала привычной. Она безучастно смотрит на зашитые губы матери, ее открытые стеклянные глаза. На лицо отца, искаженное гримасой ужаса и боли. Трупный запах давно бы убил Грейнджер, если бы процесс не был замедлен холодом, царящим в подземельях Малфой Мэнора. — Ну-ну, дорогая. Не надо расстраиваться. Грейнджер наблюдает, как Беллатриса медленно подходит к телу матери. — Знаешь, почему не стоит по ним скучать? — спрашивает она. Взгляд Лестрейндж заполняет безумие. Она берет большой кухонный нож со стола рядом и поворачивается лицом к Гермионе. — Потому что они были бесполезными ублюдками! — мерзкий густой хохот сопровождается хлюпающим звуком падающих на пол внутренних органов матери. Лестрейндж делает такой же поперечный разрез и на животе отца. Грейнджер сочувствующе всматривается в его измученное лицо, в родные изуродованные черты лица. И тут отец распахивает глаза. Грейнджер резко поднимается в кровати. Сердце учащенно бьется, по спине стекает холодный пот. Она напряженно оглядывается по сторонам и, узнав свою спальню в Башне старост, медленно выдыхает, сжав простынь в кулак. Сон не был кошмаром. Сон был воспоминанием. За исключением открытых глаз отца. Тело начинает бить мелкая дрожь. Каждый раз Гермиона думает, что давно привыкла к кошмарам. И каждый раз ошибается. Снова, блять, и снова. Резкая боль в висках заставляет зажмуриться. Встав с кровати и схватив со спинки стула халат, Грейнджер, покачиваясь, дергает ручку двери общей ванной. Просторная комната залита светом сотни свечей, стоящих повсюду и освещающих своим подрагивающим огнем большую круглую ванну из черного литьевого мрамора. Каждый элемент мебели и декора в комнате — иссиня-черного цвета. Стены и пол покрыты черной плиткой, на полуовальном окне над ванной висят черные бархатные занавески. Того же цвета раковина в левом углу, тумба под ней, полотенца и даже мыло. Дизайн ванной комнаты был еще более странным, чем книги маггловских авторов в шкафах. Кран холодной воды выкручивается на полную одновременно с тем, как Грейнджер сбрасывает с себя школьную форму, в которой вчера уснула. Когда тело полностью поглощает ледяная вода, сердце, наконец, успокаивается. В голову лениво заползают воспоминания о вчерашнем дне. Она внимательно просматривает их, записывает в книги, ставит на полки. Останавливается на воспоминании о Роне. Несколько раз прокручивает его в голове, прежде чем отложить книгу с воспоминаниями о нем в самый дальний угол своего сознания. Она больше не хочет знать, почему. Не хочет думать о причинах его ненависти, потому что это теперь ничего не изменит. Они никогда больше не станут друг другу теми, кем были до войны. Не после того, что он сделал. Так какая, к черту, разница, за что именно он ее ненавидит? Мысли прерывает начавшаяся из-за холода дрожь. Грейнджер нехотя включает горячую воду и откидывается спиной на стенку ванны, расслабляясь.

***

Уроки проходят в напряженной тишине. С колючими взглядами ей в спину. Грейнджер почти не обращает на них внимание, полностью сосредоточившись на мыслях о Логане Реддле. Ей необходимо узнать о нем все. На последний урок Грейнджер решает не идти. Не хочет упускать возможность поесть в одиночестве. Мистер Батлер, новый профессор Зельеварения, собирается ей что-то сказать, когда видит её идущей по коридору в противоположную от его класса сторону, но, передумав, закрывает рот и опускает взгляд в пол, проходя мимо. Грейнджер давит в себе мрачную улыбку. В Большом зале ни души. Хотя длинные ряды массивных деревянных столов уже накрыты, и над некоторыми тарелками поднимается пар. Она двигает к себе тарелку с кусочком пиццы и кружку с ароматным кофе. Быстро пережевывая еду, Грейнджер прокручивает в голове детали вчерашнего разговора с Логаном Реддлом. Задумавшись, не замечает, как Гарри садится напротив. — Поздравляю с должностью старосты, — тихо произносит он и тянет к себе тарелку с хлопьями. Но есть, кажется, не собирается. Он выглядит измученным. Гермиона коротко кивает, не зная, что ответить. В Большом зале только они вдвоем, поэтому следующие слова Гарри разносятся по залу тихим эхом. — Рон… Он в порядке. Она молчит. Разумеется, он в порядке. Она сломала ему бедренную кость, а не шею. Гарри сверлит взглядом стол. — Я почти не узнаю тебя, — устало произносит он, не отрываясь от разглядывания причудливых узоров на деревянной столешнице. Напряженное молчание повисает в воздухе, будто густой туман, окутывая их обоих. Она сама себя больше не узнает. — Ты убила больше, чем шестерых? — неожиданный вопрос заставляет Грейнджер поднять голову и внимательно посмотреть на друга. На мгновение она думает, что ослышалась, но по потерянному выражению лица Поттера становится очевидно, что это не так. — Ты ведь знаешь ответ, — просто отвечает она. Гарри, выдыхая, нервно проводит рукой по волосам. — Я просто хочу, чтобы все было как прежде. Понимаешь? — он не смотрит на нее. Куда-угодно, лишь бы не на нее. И Грейнджер понимает, почему. — Гарри… — Нет, Гермиона. Вы сможете помириться. Ты просто… Просто сделала ему больно. — Гарри. — Неужели мы не можем просто… Забыть? — он нервно сжимает одну руку другой, сцепляет их в замок, снова разъединяет. — Все закончилось и теперь может быть как раньше, — тщательно подбирает слова. — Давайте просто забудем? Оставим то, что случилось позади. Будем идти дальше. Мы сможем. Все будет как раньше. Мы… — Прекрати, — спокойным тоном. Он замирает. Пустота вдруг начинает ощущаться ярче. “Забудем?” Забыть что? То, как они бросили ее одну, когда она больше всего в них нуждалась? То, как ее родителей запытали до смерти на ее глазах? То, как ее саму пытали на протяжении трех месяцев? Или забыть Виктора и его последние слова, которым так никогда и не суждено было стать реальностью? Невозможно стереть из памяти сотни ею убитых. Невозможно забыть десятки мертвых тел людей, которые были ей верными товарищами и заботливыми друзьями. Два года войны — одна сплошная боль, боль, боль. Она съела Грейнджер изнутри. Гермиона делает глоток почти остывшего кофе, задумчиво крутит кружку в руке. Хочется разбить ее так же, как разбили ее. Хочется, чтобы хотя бы кружка разлетелась на такие же осколки, как ее душа. — Я не могу забыть, — спокойно произносит она, отставив недопитый кофе в сторону. Гарри, наконец, поднимает голову. В его выражении лица на долю секунды мелькает замешательство. Но когда взгляд встречается с ее, то, что он пытался запереть глубоко внутри себя, прорывается наружу. Он смотрит на нее, захлебываясь правдой. В его когда-то теплом взгляде теперь осознание с примесью отвращения. Гарри до самого конца пытался верить в то, что перед ним та самая Гермиона, которую он знал все эти годы. Гермиона, которая не была убийцей. Но стоило встретиться с ней взглядом и вера в эту иллюзию рассыпалась на тысячи мелких осколков. Едва заметное красное свечение вокруг радужки бывает только у убийц. У волшебников, которые забрали жизнь невинного. Своеобразная печать. У Грейнджер она не была яркой или слишком заметной. Но Гарри видел. После стольких лет дружбы он не мог не заметить этот отвратительный красный свет, обрамляющий янтарь. Как и не мог это принять. Грейнджер чувствовала его внутреннюю борьбу. Но куда ярче она почувствовала то, как он сдался. — Ты права, — бесцветным голосом ломает тишину Гарри. — Мы не можем. Гермиона наблюдает за тем, как он медленно поднимается из-за стола, мажет по ней затравленным взглядом и направляется к выходу. Через секунду — глухой скрип закрывшейся за ним двери. Какое-то время она безучастно смотрит на тарелку с нетронутыми хлопьями. Те лениво плавают в молоке, набухают, а затем так же неторопливо идут ко дну, издавая едва различимый человеческим слухом булькающий звук. Впервые она испытывает чувство зависти. К хлопьям в тарелке. Уголки губ непроизвольно тянутся вверх.

***

Встретившись ровно в десять вечера у двери в Башню старост, они вот уже сорок минут молча проходят коридор за коридором. Ни единого слова. На лице Малфоя привычная маска безразличия. Грейнджер от скуки листает в голове книгу с воспоминаниями о нем. Во время войны она часто задавалась вопросом о том, почему этот одиннадцатилетний мальчик, боготворивший своего отца, повзрослев, пошел против него. Пожиратель явно не входил в круг людей, которым она безоговорочно верила, поэтому его присутствие рядом с Грюмом на собраниях и непонятные причины его действий заставляли ее бояться. Она ненавидела это чувство. Но еще больше она ненавидела тогда его. Грейнджер боялась. Боялась, что он предаст их. И поэтому прочла его личное дело от и до добрую сотню раз. Но в толстой папке не было ни слова о мотивах, ни намека на него настоящего. Они просто приняли его помощь, потому что у них не было другого выбора. И, слава Мерлину, это не стало их фатальной ошибкой. Со временем ей стало не за что его ненавидеть. Тьма пустила корни в ее сердце, обвела черными линиями следы крови на руках и Грейнджер просто потеряла право ненавидеть его за то, что делала она сама изо дня в день. И именно поэтому сейчас, в этом наполненном лунным светом длинном коридоре, ей было спокойно рядом с человеком, чью радужку обрамляло такое же едва заметное красное свечение. Какая ирония. — Ты не в лесу. Какого черта ты крадешься? Внезапный вопрос заставляет Грейнджер вынырнуть из своих мыслей. — Привычка. — Избавься. Раздражает, — звучит как приказ. Грейнджер не сдерживает легкой усмешки. — Может проблема в тебе, а не во мне? — Однозначно в тебе, — раздраженно отвечает Малфой. Грейнджер открывает рот, чтобы ответить и замирает. Что-то движется в глубине коридора, во мраке. Слишком темно, чтобы рассмотреть детали, но движения кажутся странными, нечеловеческими. В мозг медленно, словно змея, заползает до дрожи знакомое ощущение — предчувствие смерти. Грейнджер давно научилась каждой частью своего тела осязать холод, вьющийся за старухой с косой. Когда что-то меняет позу, Грейнджер понимает, что это все таки человек. Но когда он поднимает голову и смотрит прямо на них, Грейнджер перестает дышать. Из глубины коридора, склонившись над чьим-то телом, на нее смотрит Драко Малфой. Что за… Кровь в венах холодеет. Даже температура в коридоре, кажется, упала на градусов двадцать. Грейнджер медленно поворачивает голову направо и видит его же рядом с застывшим на лице ужасом вперемешку с замешательством. Нужна точка опоры. Что-то, что заставит ее поверить в реальность. Поэтому Грейнджер находит запястье Драко, стоящего рядом, и скользя вниз, легко сжимает его руку в своей. Теплая. Не сон. Не иллюзия. Ищет взглядом мелкие недочеты, которые могли бы быть побочным эффектом Оборотного зелья. Созвездие лебедя из родинок на шее, едва заметный шрам над бровью, маленький след от ожога о котел с Амортенцией на левой щеке. В легких смешивается запах мяты и вишневых сигарет. Жидкую ртуть обрамляет все то же красное свечение. Это он. Точно он. Тогда кто, черт возьми, там? Грейнджер отпускает его руку и снова смотрит вглубь коридора. Кто-то под Оборотным медленными шагами идет задом наперед, все больше исчезая в темноте. На полу остается лежать неподвижное тело. — Видел? — она должна еще раз удостовериться, что ей не привиделось. — Видел, — хриплым голосом отвечает Малфой. Звук их шагов отпрыгивает от стен, заполняя весь коридор. Чем ближе они подходят, тем ярче ощущается запах железа. Темно. Слишком темно, чтобы что-то рассмотреть. Когда Малфой зажигает магией свечи на стенах, Грейнджер давится воздухом. На холодном мраморном полу лежит тело Колина Криви. Глаза широко открыты и налиты кровью. Изо рта тонкой струйкой течет кровь. В собравшейся луже плавают иглы и открытые булавки. Судя по повреждениям его губ и языка — его ими рвало. Рукава на обеих руках приподняты, вертикальные разрезы украшают запястья. Весь пол залит его кровью. Ее настолько много, что Грейнджер может увидеть в ней свое отражение. — Отправь Макгонагалл патронус, — она слышит, каких усилий ему стоит сохранять спокойствие. — Не могу, — тихо, не отрывая взгляда от Колина. Чувствует, как Малфой непонимающе смотрит на нее. — Больше не могу, — уточняет Грейнджер, переводя взгляд на Малфоя, и на его лице отражается понимание. — Будь здесь. Она коротко кивает и снова переводит взгляд на мертвое тело. Ждет, когда боль начнет заполнять грудь. Ждет сострадания, печали, злости. Хоть что-нибудь. Но ничего не происходит. В ней зияющая черная дыра, давно поглотившая то, что ей когда-то позволяло чувствовать. Частый стук каблуков нарушает тишину. Макгонагалл падает на колени перед своим мертвым учеником. Над головой Колина Криви начинают порхать заклинания, а на лице директора с каждой секундой все больше отражается ужас. Обессиленно опустив руки, она медленно поднимается на ноги. Появившийся эльф, легко коснувшись еще теплой руки Колина, испаряется вместе с ним. Макгонагалл сверлит взглядом пол, залитый кровью, блеск игл и булавок в ней, свои туфли, окрасившиеся в темный красный. А затем резко поднимает голову и дрожащим голосом произносит: — В мой кабинет. Оба.