О луковичках и коленках

У Ибо худые острые коленки. На правой три выцветших в желтизну синяка, на левой – один еще фиолетовый. Совсем свежий.  Сяо Чжань и рад бы не смотреть, не считать, не запоминать, но не может. Взгляд сам, против его воли, скользит туда, где сидит Ибо, задрав длинные полы белого ханьфу и нижние штаны почти до пояса. Жарко. +32 в тени. Оказывается, на левой все-таки два синяка. Окрик гримера почти благословение. Сяо Чжань отводит взгляд, разворачивается на 180 градусов и спешит к фургончику, где его уже ждут. Взгляд Ибо он чувствует спиной. По позвоночнику стекает противная струйка пота. +32 в тени и многослойные одежды – как иначе. *** С Ибо внезапно оказывается весело. Поначалу он вел себя как дикий волчонок, сторонился всех, нацепив сложное выражение лица – что-то среднее между смущением и отторжением, – а потом оттаял, втянулся, открылся. Улыбнулся широко и искренне, у всех присутствующих даже дыхание перехватило от красоты момента и неожиданности. «Человек-луковица», – думает Сяо Чжань, во время короткого перерыва рисуя в блокноте смешную луковичку с ручками и ножками, которая снимает с себя один слой, спасаясь от жары. Губы у луковички похожи на губы Ибо. Сяо Чжаню даже не стыдно, потому что, как известно, все события вымышлены, а совпадения случайны. Никто ничего не докажет. Но, когда Ибо просит посмотреть, что он там нарисовал, Сяо Чжань бросает блокнот в костер, который разожгли в пещере для следующей сцены.  Юный гремлин обиженно дуется весь оставшийся день. Капризная идеальной формы верхняя губа чуть выступает над нижней. Сяо Чжань по кругу повторяет в голове реплики Вэй Усяня, чтобы не допустить лишних мыслей. Все мысли – лишние. *** Если бы его спросили, когда он в последний раз столько смеялся, Сяо Чжань, подумав с минуту, сказал бы, что на первом курсе универа – в первую неделю, когда вчерашние школьники разведывали территорию и пытались познакомиться одновременно со всеми. Да, Сяо Чжань сказал бы, что в то время он смеялся столько же. И, конечно, соврал бы.  Никто никогда не смешил его так, как Ибо. Как будто пузырьки от холодной газировки в легких, в сердце и в паху. В голове тоже. Щекотно, холодно, радостно, горячо, волнительно. Только затылок ломит от чего-то другого – тревожного. Никто никогда не вызывал в нем настолько сильные чувства, которым и названия-то не подобрать. Все его предыдущие влюбленности совсем не похожи на то, что творится с Сяо Чжанем, когда он смотрит на Ван Ибо.  Он пытается нарисовать, но и тут терпит поражение. У луковички на рисунке немой вопрос в печальном взгляде. Она тоже, наверное, не понимает, что с ним такое происходит. *** Сяо Чжань решает, что лучший способ переключиться – это работа. Думать только о работе, не рисовать луковички, не считать синяки на острых худых коленках, от чего во рту скапливается слишком много слюны, не пытаться представлять ненужное. В плане оказывается всего один изъян, зато существенный: Ибо и есть работа.  Сяо Чжань надевает маску Вэй Усяня, поднимает взгляд и видит Лань Ванцзи, который смотрит вверх на падающие с неба лепестки.  У Вэй Усяня замирает сердце. Сердце Сяо Чжаня останавливается. Плохой был план. Уж лучше смотреть на коленки. Очередная луковичка держит в своей маленькой руке пластырь. На ее лице благодарность. Немного подумав, Сяо Чжань рисует рядом кролика, у которого пластырь прилеплен на заштопанное разбитое сердце. *** Лучше бы Ибо, конечно, не вылезал из своей скорлупы. Не снимал слой за слоем свои луковичные одежки. Всем было бы легче. Сяо Чжаню – так точно. Но чем больше открывается Ибо, тем он ближе к Сяо Чжаню. Шаг за шагом. Иногда он неуклюже падает – Бо-ди, на твоих коленках уже нет живого места, – но всегда поднимается и продолжает движение. Вперед. К Сяо Чжаню. Льнет, как большая нелепая кошка, ластится так, словно не замечает недоуменных взглядов вокруг, нарушает личное пространство, подставляет свои красивые губы совсем близко – на расстоянии выдоха.  Сяо Чжань не может дышать. Если он спросит, зачем Ибо подбирается так близко, то услышит глупое, не выдерживающее никакой критики: «Холодно». +32 в тени. Но, может, Ибо холодно, потому что он обнажается перед Сяо Чжанем. Слой за слоем.  На очередном рисунке в ногах у луковички валяется целый ворох ее слоев. От луковички почти ничего не осталось, только грустные глаза и красивые губы.  От Сяо Чжаня тоже – почти ничего. *** – Бо-ди, – начинает Сяо Чжань. И не знает, как продолжить. Как рассказать про коленки, про луковички, про тяжесть в паху и тревогу в затылке.  Ван Ибо молчит. Сяо Чжань ждет, что Ибо пошутит свою очередную несмешную шутку, посмеется своим гремлинским ужасным смехом, переведет тему, в конце концов, но Ибо молчит, закрыв глаза и не шевелясь, только слегка подается вперед, лбом касаясь лба Сяо Чжаня. – Поцеловать тебя? Хочешь?  Ван Ибо целует так же, как делает все остальное. Без страха, без промедления, напролом.  – Ты не луковица, – хрипло бормочет Сяо Чжань, когда может наконец говорить. – Я не знаю, кто ты. Ван Ибо встает и начинает снимать ханьфу. Слой за слоем. На острых худых коленках впервые за два месяца ни одного синяка.