Чай на столе

***

Каждый шрамом на запястье остался Я убью всех тех, кто посмел тебя касаться Мятые простыни, отключили свет Мы друг для друга созданы Бракованный дуэт

Чай на столе Жаль, что не ты Привяжу тебя к себе Чтоб не боялась темноты

Забей, Лерочка — Каждый, кто делал тебе больно

      У Дмитрия — взгляд исподлобья, диагностированное ПТСР и горький привкус виски на губах. Он — закаленная сталь, сибирский холод и безразличие; твердость, непреклонность, почти баранье упрямство — они в каждом его движении, шаге, в каждом невольном рефлексе на усталом, поникшем лице. Банальный солдафон, весь из себя угрюмый, немногословный, так и норовящий вывести себя на эмоции.        Что ни слово, то острое лезвие. Приказ, требование, команда. Все четко, по делу, не распыляясь на отвлеченные темы и вопросы. Дмитрий из-за этого всем и кажется таким невозможным, невыносимым. В целом, обвинить за это в клевете нельзя — так оно и есть: ни слова поперек не сказать, ни шагу не ступить без его ведома. Контроль, контроль и еще раз контроль. Он раздает приказы, он требует их выполнения, он – главный. Должен знать все и про всех – несет ответственность.       Лидер. Неподъемная ноша для обычного смертного в постапокалипсисе, а он тащит ее на себе, упорно делая вид, что ничего ему это не стоит.       А на руках и предплечьях — ни живого места. Вся кожа исполосана ножевыми. Ничего не стоит? Серьезно, Дмитрий?        Шрам на шраме, травма на травме. Часть получена еще в армии и на службе — совсем в другой реальности, где не было места ни бессмертным созданиям, сошедшим с небес, ни смертельному вирусу непонятного происхождения, ни черт-бы-его-побрал Богу. Угрозы тогда были вполне… тривиальными? Будь то пуля в лоб от человека во вражеской униформе, или пуля в спину от своих, Дмитрию тогда жилось легче. И спокойнее, хотя это и звучит как полная дурость. Как вообще можно спокойно жить, когда твоя рутина — кровь, запах пороха и панический адреналин?        Дмитрий и сам уже не знает. Будто его жизнь всегда такой была: ни дня, ни часа, ни минуты без передышки — одна война и пули, свистящие над башкой.       Он позабыл, каково это — быть спокойным. Спать хотя бы по пять часов в сутки и есть не что попало и когда получится. Держать в руках не пистолет, а книгу. Думать о том, как бы провести выходные, а не как бы избежать смерти в зубастой пасти отродья. Праздновать день рождения, смотреть фильмы, не видеть кошмаров, где он раз за разом подыхает. Не прокручивать в голове, как умирает Павел, не представлять, как умирает мама.       Смерть, смерть, смерть. Она идет по его пятам, дышит своим ледяным дыханием в затылок, забирает всех, кто ему дорог. Забрала его мать, забрала друга — заберет и других. Стоит ему только расслабиться, отвлечься — и все, полный крах.       Жетоны несомненно напомнят. Напомнят о том, что теперь боль — это привычное состояние, а не отклонение от нормы. Он носит их под одеждой, поближе к такому же израненному, как и руки, сердцу. Не снимает, а они, кажется, выжигают ему клеймо на коже.       Он помнит обо всем, хотя искренне мечтает позабыть. Заливает воспоминания алкоголем, спит неспокойно. Хочет сдохнуть, но позволить себе такую роскошь не может — он во всем виноват, он причина, он должен страдать. Ведь кто, как не лидер? Кто, если не он?       Выхода два — сойти с ума или огрубеть, и при всей соблазнительности первого варианта, Дмитрий упорно выбирает второй.       Обрасти непробиваемым панцирем. Оттолкнуть всех, кто дорог. Армейскими берцами растоптать в себе страх, слабость и малодушие.       Закрыться, замкнуться, не подпускать никого. А иначе опасно.       Он так далек от нежности, от ласки: они похоронены у него где-то глубоко под ребрами, за военной выдержкой, упрямством и колючим, как терновник, характером. Он их хранит, лелеет, как и любовь к матери, лицо которой уже давно позабыл. Он от них не избавится никогда и ни за что, но раскрыть другим по собственному желанию — уж увольте, лучше сразу на плаху.       Дмитрию так все это чуждо, что своеобразный интерес к Лэйн сначала воспринимается им издевкой. Злой и глупой шуткой собственного разума. Он в ответ, будто самого себя пытаясь убедить, грозится свернуть ей голову собственными руками, пугает, отталкивает, строит стену из безразличия и холода. А она плевать хотела на эти угрозы: все лезет на рожон, будто нарочно выбешивает его, выводит из привычного состояния на эмоции и без конца изводит.       Они ругаются, борются за мнимое первенство, хотя откровенно говоря, Лэйн оно и не нужно. Ей бы свободы в собственных действиях, понимания происходящего и хоть капельку уважения; Дмитрию же важно держать ее на расстоянии и при этом не дать этой дуре убиться раньше времени, а ту так и тянет в пекло. Она все лезет, не слушает, вырывается и кусается.       Бесит. На нервы действует.       Дмитрий называет ее странной, подозрительной. Хочет прижать к стенке, придушить, поставить на место.       Но отчего-то не может.       Лэйн хрупкая. Маленькая. Внутренне сильная, но уж точно не соперник ему. На нее только взглянешь — тут же защитить хочется. И Дмитрий в какой-то момент ломается: вопреки всему — здравому смыслу, собственным убеждениями и совести — защищает ее, убивает всех чертей, что тянут к ней свои грязные лапы. Он закрывает ее собой, спасает из всех передряг и постоянно выгораживает перед отрядом.       А потом пледом теплым укутывает, обнимает, до жути боясь сломать. Слышит, чувствует ее жаркое и сбитое дыхание на своей щеке, и ноги ей так нежно в стороны разводит. Стоны с губ охотно срывает, прижимается ближе, за талию держит крепко-крепко и красные отпечатки ладоней роняет ей на мягкие бедра. Зацеловывает губы, щеки, шею и грудь. И сам тает.              Тает от взаимности. От ее касаний по его животу. От тонкой ладони, едва ли сжимающей ему горло. От укусов на шее и плечах. От томных вздохов и щемящего сердце "Дима", то и дело срывающегося с ее уст.       Ей единственной он позволяет себя так называть. Не Дмитрием, не генералом, а так ласково, чуть по-собственнически — Димой.       Любимый. Уже любимый и родной.       Она залезла ему под свитер, в сердце, в самую душу. Пробралась сквозь броню и сквозь терновник, не боясь ни холода, ни угроз. Поселилась внутри, купаясь, почти утопая в его тщательно спрятанной нежности. Спрятанной ото всех, но не от нее.       Юркая, податливая, холодная. Упрямая, прямо как он, хитрая и загадочная до жути.       Любимая. Уже любимая и родная.       Она в ответ заботится о нем с таким обезоруживающим трепетом, что Дмитрий аж дышать не может: чай ему в кабинет приносит, шрамы бережно гладит, целует колючие от щетины щеки и пальцами по волосам ведет. Смотрит глаза в глаза, как бы безмолвно произнося — вот она я, вся твоя, не убегу, не исчезну. Только верь, пожалуйста, и я хоть умереть от твоей руки готова.       От кружки с ароматным чаем ввысь поднимается полупрозрачный пар.       На губах у них обоих теплеют поцелуи — сладкие, невесомые. Нужные.       — Чай на столе, — произносит Лэйн, чуть отстраняясь. Улыбается хитро, возбужденно, и смотрит как-то по-особенному, ерзая у Дмитрия на коленях.       — Жаль, что не ты, — отвечает он сквозь новый поцелуй.

***