Не романтик ты, Волков

– Бля, ну не романтик ты, Волков. Игорь откидывается на спинку кресла, высовывает ладонь с растопыренными пальцами в окно и ловит встречный ветер, как счастливые собаки ловят ветер языком. Олег останавливается на светофоре, и Игорь, повертев рукой в застывшем воздухе, прячет её в салон. – Ты хочешь колье с бриллиантом и сто одну красную розу? – Олег улыбается, не поворачивая головы. – Могу встретить тебя с букетом и шампанским прямо у участка, но тогда мы вместо дохуя лакшери ресторана покатимся обратно в КПЗ, родной. – Вот видишь, о чём я? – Игорь стучит пальцем по ладони с таким видом, точно пытается научить голубя алфавиту. – Нахуй мне твои рестораны, и розы можешь в жопу себе засунуть, Волч. Я похож на содержанку, которая клянчит дорогие подарочки? – Скорее на её туполобого телохранителя в ахуительной форме. Олег подмигивает в зеркало заднего вида, а Игорь корчит обезьянью гримасу в ответ. – Иди нахуй, Волков. – А я-то думал, ты злишься. До дома терпит? – С темы-то не соскакивай, Волч. Ну не романтик ты совсем. На дорогу выскакивает кошка, и Олег вжимает тапку в пол – не пристёгнутый Игорь улетает в торпеду и, поднимаясь с пола, проклинает уличных котов. – Не ушибся? Нормально? – Олег окончательно останавливается, быстро тыкает аварийку и уже собирается ощупывать рёбра на переломы, но Игорь отмахивается, стуча того по плечу. – Не сахарный, не растаю. Поехали. Олег взвешивает «за» и «против», а потом снимается с ручника, мотор рычит, и они едут дальше, а Игорь на всякий пристёгивается (штрафов ещё не хватало, итак налоги платим). – А как же наш ужин в прошлую пятницу, разве это не свидание? Игорь уже и забыл, о чём они говорили. Он хмурится, как при решении незнакомого уравнения на алгебре, а после прозрения усмехается, точно свел всё к простейшему квадрату: – Когда ты приготовил карбонару из просроченных сливок и мы весь вечер дрались за толчок под глухаря на фоне? Ты прикалываешься? – Вроде того, – Олег подкручивает радио, и по сто девятой волне включаются Ветра живущих там 7Б. – Ладно, бывают в жизни огорчения, я больше не хожу в тот круглосуточный на углу. Игорь чертовски хочет спать после недели выездов на всякую туристическую хуйню, ежегодно сопровождающую белые ночи и развод мостов, в мозгу не хватает пары кубометров кислорода от недосыпа – ему простительно не фильтровать речь и нести пьяный бред, свойственный людям под шафе: – И всё же ты не романтик, Волков, смирись. Олег смиряться не намерен. На следующий день он идёт в строительный в Купчино (старая привычка: нужно барахло – езжай в Купчино) с чёткой идеей и чётким планом. – Дайте, пожалуйста, вон ту банку с жёлтой краской. Вот эту, да. Лучше две. Хотя нет, давайте три. И кисти. Чтобы писать можно было, да, и чтобы буквы чёткие получились… Олег знал, что путь к сердцу майора лежит не через букеты, рестораны и красивые безделушки. Максимум, во что Игорь позволял вкладываться, так это ремонт его разваливавшейся квартиры, но даже там были свои нюансы. К примеру, Гром наотрез отказался вешать дизайнерскую люстру, которая тютелька в тютельку подходила к шкафам, потому что «это дорого, Волков». Зато купленный на распродаже колпак с рюшами пришёлся майору по душе. После этого Олег задумался, нет ли у Грома еврейских корней. Игорь был выходцем исконно русских девяностых, явно не тех, что оплакиваются в арт-хаусных фильмах и вгоняющих в лютый депрессняк проходных комедиях, блатной романтики, возводимой ныне богатыми веселыми дядями и молодыми невеселыми мечтателями в розовых очках с метровыми стеклами в пиздец нездоровый культ, и простого человеческого. Олег вспоминает, по какой хуйне ссался кипятком Серый в детстве, вспоминает, чего юлить, себя, и идея, бредовая и абсурдная, рождается сама собой. В два ночи Олег стоит в пустом дворе-колодце. Он нацепил налобный фонарь, старые кроссовки со стертыми носами, в которых копался в огороде у Прокопенко на майские, майку и драные джинсы, как завещал сам Кобейн, которые не жалко было заляпать краской и выбросить на помойку (Игорь не позволит, Игорь отправит это на дачный чердак для шашлыков). Спустя час, десять слоёв пота и больную спину Олег понимает, что в голове всё выглядело проще. Иногда он с горечью вспоминает, что ему далеко не пятнадцать, и ползать ночью по двору на карачках не по возрасту (а в Питере так вообще опасно). Спустя ещё полчаса под «Чувства» Animal Джаз Олег дорисовывает последний восклицательный знак и с чувством выполненного долга падает на спину рядом со своим детищем. Он откидывает руки в стороны, как убитый в неравном бою, но не лишённый пафоса рыцарь, и смотрит в небо – по бледному, светлому блюдцу лениво ползут рассветные розовато-голубые облака. Олег выглядит до того счастливым для человека, лежащего посреди ночи у черта на куличиках, а не в тёплой кроватке, что любой неравнодушный прохожий мог бы принять его за принявшего и позвонить на горячую линию. Песня в наушниках сменяется Порнофильмами, по ушам бьют барабаны и гитарное соло «Приезжай». Поднявшись с земли, закинув пустые банки и кисти в машину, купив кофе в круглосуточном (нет, не в том же самом, в соседнем) и выпив его на скамейке, Олег понимает, что не станет ждать утра. /// Игорь вернулся со смены заебанный и уставший, как ездовая хаски с дальнего севера. До поздней ночи они провозились с подравшимися малолетками, задержанными на Невском в нетрезвом виде и не со всеми зубами. Что не поделили бухие дети Игорь разбираться не хотел, ему хватило закрытия Думской, но надо, значит надо. Потом пришли их родители и стали выяснять, кто ровнее, кто хромее, чей ребёнок жертва обстоятельств, а чей малолетний уголовник. В общем, морально Игоря поимели жёстко, без прелюдий, поэтому дома он завалился спать, с трудом стянув на входе обувь (не сделай он этого, Олег бы его сам трахнул и заставил вылизывать паркет). Счастливые сны о стрекозах на пруду и черноплодке Игоря прерываются падающими на голову шишками, потом стрекозы начинают орать знакомым голосом: «Такие девушки как звезды, что светят в небе до утра, в одну из них легко и просто влюбиться раз и навсегда», и Игорь со скрежетом гнилого покойника разлепляет глаза. В раскрытую форточку прилетает очередной камушек, и Игорь, с решимостью выдернутого из спячки медведя-шатуна, бредёт к окну. Он распахивает его настежь и высовывается с прищуренными, заспанными глазами наружу, а, видя картину под окном, забывает про решимость и склоняется к мысли, что ещё спит. Волков, разодетый в заляпанные краской тряпки, с жёлтыми пятнами над бровью и на переносице, с всклокоченными волосами и явно не ложившийся спать, стоит под окном около появившейся за последние три часа поэмой и горланит Губина, как мартовский кот с отдавленным хвостом: – По сиреневым бульварам, по воскресным площадям, – Олег замолкает и набирает в лёгкие побольше воздуха, видит Игоря, улыбается по-хитрому, а затем громко так тянет, будто его не слышат другие жильцы и гуляки за забором, – ходят майоры такие, что не верится глазам. Игорь всё ещё сонно моргает, понимает, что не спит, понимает, что Волков ещё более ебанутый, чем казалось, когда он предлагал через пару лет пожениться в Аргентине. В Аргентине можно хоть шпица завести и, повесив на спину наклейку «счастливые родители», выгуливать это чудо природы в парке (Игоря передёргивает от такой перспективы), а в родном Питере Игорь, по должности, должен прикрыть Волкова за демонстрацию. И себя заодно. Но он не бежит вниз, он остаётся стоять у окна. По опухшей физиономии и не скажешь, но он радуется, как получивший сладкую вату без повода ребёнок. Волков ебанутый. Волков умеет удивлять. – Не заметить невозможно их волшебной красоты, – Олег не отрывает глаз от Игоря, а сам танцует по-дурацки, как пьяный дед на деревенской свадьбе, шагает из стороны в сторону, продолжает свой концерт, – одного из них увидев, про себя подумал ты… Игорь вспоминает припев и то, во что мог обернуть его вошедший в раж Волков. – Поднимайся сюда, Казанова, – обрывает Игорь на полуслове и вертит головой по сторонам – проверяет, успел ли кто-то ещё выглянуть в окно, или пока можно сбежать с места преступления незамеченными (как истинный полицейский, познавший систему изнутри, Игорь руководствуется святым правилом: не пойман – не вор). – Быстрее только. И Игорь захлопывает окно. Олег отряхивает руки, подбегает к подъезду в несколько шагов, дёргает ручку, и слабый магнит отлетает без ключа. Он взлетает на этаж, пропустив две трети ступеней. Входная дверь распахивается раньше, чем он успевает её коснуться, и Игорь, бегло окинув взглядом парадную, втягивает Волкова за грудки в квартиру. Дверь захлопывается. – А ты, я смотрю, бессмертный, – Игорь садится на тумбочку и обмахивается кепкой – духота страшная. – Ты бы ещё перед мэрией про декабрь, январь и февраль проорал, раз так присесть хочешь. – Арестуете меня, товарищ майор? Игорь смотрит на него с лицом лица, открывает рот, закрывает. Бьётся затылком о стену и стонет, как раненый в брюшину носорог. – Волков, тебе тринадцать? – он выгибает брови, и красноватые глаза смотрят с недоверием. – Ты хули ведёшь-то себя как подросток в пубертате? Знаешь ведь, в какие санатории ссылают за такие концерты. Господи, за что ты конченный такой мне достался-то, а? Игорь откидывается на стену, поднимает лицо к потолку, массирует пальцами закрытые веки, думает, думает, думает… А Олег перестаёт улыбаться, плечи понуро падают, и он медленно подбредает к Игорю, опускается перед ним на колени и утыкается лбом в колени ему. Игорь вздрагивает, на миг застывает с отведённой в сторону рукой, а Олег расстроенно шепчет: – Прости, Горь. Я хотел тебя порадовать, а получилось добавить проблем. Ты был прав. Я никудышный романтик. Игорь успокаивается, запускает пальцы в пыльные волосы, лохматит их ещё сильнее, а Олег подставляет голову навстречу. – Ещё раз скажешь такую хуйню, и я тебя ударю, – ласково мурчит Игорь и снова улыбается криво, расслабленно. Олег поднимает голову и со скепсисом смотрит на чужую улыбку. – Я не говорил, что мне не понравилось, – поясняет Гром. – Ты, оказывается, романтик, каких ещё поискать, Волче. – То есть я не зря драл глотку и спину? – Мне понравилось. В наших условиях, считай, подвиг похлеще, чем у рыцарей-соплежуев из сказочек про долго и счастливо. Олег хватает Игоря за руку и дёргает на себя, Игорь чертыхается и хватает зимнюю куртку, которая так и не была убрана в шкаф, и они втроём падают на пол: Олег, Игорь и огромная куртка сверху. – А я говорил, что я романтик, – мечтательно тянет Волков и, лежа головой на тапках и резиновых сапогах, целует Игоря без ванильной нежности, от которой обоих воротит (они искренне в это верят). – Да, признаю, ты ебанутый на всю голову романтик. – Но тебе нравится. – Но мне нравится. Вышедшая в это время за утренним молоком Тамара Васильевна, гордо носившая звание ударницы труда и ныне пенсионерки, перекрестилась, увидев жёлтую, смеющуюся над окружающими и миром надпись «ЛЮБЛЮ ТЕБЯ БОЛЬШЕ ЖИЗНИ, ПУДЕЛЬ КУЧЕРЯВЫЙ!!! ДАВАЙ СМОТРЕТЬ ГЛУХАРЯ, ПОКА НЕ СОСТАРИМСЯ В АРГЕНТИНЕ И НЕ УМРЁМ В ОДИН ДЕНЬ!!!»