Сезон дождей

Сезон дождей приходит в начале июня. Вместе с удушливой липучей влажностью, забивающейся в волосы и горло. Иногда с ветром, от которого все попытки спрятаться под зонтом становятся бесполезными. И всегда с выходками Годжо Сатору. Гето не любит дождь. Не любит за влажные непослушные волосы, за сырой воздух, только закрепляющий вкус половой тряпки во рту, за лужи и шум в ушах — постоянную барабанную дробь по окнам или зонту. Не любит за ветер, тушащий зажигалку, за зонты и — боже спаси — дождевики, это целлофановое преступление против внешнего вида… Но он готов терпеть дожди за прохладу, которую они приносят. И за забавные выходки Годжо. Правда, не в том случае, если Годжо радостно плескает в него водой из луж, по которым прыгает. Гето забирается дальше под навес, предупреждающе хмуря брови. Почти завидует — ему-то, собаке шестиглазой, сухо. Сплошная забава, только мозаика из застывших капель переливается рядом, совсем не касаясь. Годжо трясет рукой — серебристые капли летят во все стороны мокрым холодным ужасом. Гето морщится. Выделывается, гад. — Прекрати, а? — Ой… Не будь душнилой, — отмахивается. — Зацени. С этими словами Годжо снова приземляется в лужу двумя метрами чистого ребяческого веселья — серая вода взмывает вверх, описывает виражи вокруг его ног, совсем не касаясь. Капли подпрыгивают в такт движению, серебрясь в скудном пасмурном свете. Волосы, абсурдно сухие в хаосе ливня, падают ему на лицо, Годжо сдувает их и лыбится так, что того и гляди лицо напополам треснет, этой своей невозможной голливудской улыбкой. Точно выделывается. Но Гето на секунду замирает и даже не отскакивает, когда вода долетает до навеса, под которым он прячется. Очухивается, когда от брызг все-таки намокают ботинки. С трудом отводит взгляд и смотрит вниз, брезгливо трясет ногой — широкая штанина теперь тоже мокрая и тяжелая, даже если дождь кончится, будет валандаться по земле, испачкается. — Сатору, ну твою же мать… Годжо на миг затихает, капли дождя текут по невидимым контурам бесконечности, пока он смотрит на эту демонстрацию чистой брезгливости. Гето ежится под навесом, трясет мокрой штаниной в попытке хоть немного ее высушить. Явного недовольства на лице нет, но его там никогда и не бывает, оно всегда прячется — в аккуратном изломе бровей, разделенных легкой морщинкой, в губах, сложенных тонкой ниточкой, в резком движении, которым Гето откидывает со лба липкую от влажности прядь… Веселье из груди вытесняет странное колючее чувство. Годжо какое-то время просто стоит, вокруг бушует ливень, и Гето смотрит на него этим своим почти родительским взглядом — идиотский взгляд, и чувствует он себя под ним по-идиотски, и это бурлящее ощущение в груди — идиотское… Что это вообще? Неловкость? Желание извиниться? Кулаки невольно сжимаются. Оно самое, и такое острое, что в груди бурлит и скручивается. Но слова не идут, и Годжо просто молча таращится, встречается с прищуром спокойных глаз. Чувствует себя оленем в свете фар. Гето смотрит на него в ответ и хмыкает. Сам виноват, что завис… Но минутка радости и флекса бесконечностью в луже по пути к спортзалу все-таки была не его затеей. — Ты там плескаться будешь, пока жабры не вырастут? — вздыхает, выжимая штанину. — Или мы все-таки пойдем на тренировку? Годжо хмурится. Снисходительная спокойная ирония в голосе Гето выносит это идиотское чувство в груди за пределы допустимого. — Иди-ка ты в задницу, — срывается с губ вместо так и застрявшего на языке «прости, я случайно». Годжо скрипит зубами. Он не умеет извиняться. Он ненавидит что-то не уметь. Но он умеет приносить зонты. Гето поднимает голову, в глазах — немой вопрос, но Годжо в луже уже нет. Только капли, собиравшиеся все это время вокруг него мозаичным контуром, резко падают на землю, сливаясь со стеной все не унимающегося дождя. Гето едва успевает покачать головой, усмехнуться мыслям и сосчитать до трех, как Годжо появляется снова — ровно на «три». С зонтом в руке. Все еще злится — это видно. В том, как бледные пальцы сжимаются на ручке, как стреляют из-за очков синие глазищи, очерченные белизной ресниц. Гето старается не смотреть на него так, словно ему все про него понятно. Хотя так оно и есть. Годжо подходит к навесу и протягивает зонт. — Идешь или как?.. — бурчит. Примирительно. Гето хмыкает и давит смешок — он сейчас не кстати. Поднимается, подходит к краю навеса, забирает у Годжо зонт — пальцы случайно скользят по тыльной стороне его ладони, касание короткое, но от его прохлады статический заряд в теле, кажется, выкручивается до предела. У Годжо всегда холодные руки, он подносит их к губам, когда думает, но на самом деле греет пальцы. Гето замечает. — Я не могу, у меня штаны мокрые, — пытается разрядить обстановку он. Годжо кривит губы в недоуменной усмешке, в синих глазищах — нехороший блеск, предвещающий шутку. На удивление, в этот раз он сдерживается. Почти. — И что? Боишься, что растворятся? Гето закатывает глаза, больше для порядка. Знает, что на уме у Годжо было что-то похуже, так что и на том спасибо. — Испачкаются, кто стирать будет? Ты? Годжо хмыкает. Молчит, смотрит Гето в лицо. Выражение на нем снова дефолтное — какая-то смесь подкола и спокойного вызова. Изо рта чуть не вырывается да хоть сто раз, но под издевательским взглядом Гето он вовремя прикусывает язык, теряется и злится, все это — за какую-то секунду. Продолжает молчать, опускает глаза. Взгляд падает на мокрую штанину. В голову вдруг приходит идея. — А закатай их? Гето чуть не хватает сердечный приступ. Закатать. Потрясающе. Даже лучше, чем дождевик. — Ты долбанулся? Гето смотрит, как Годжо забавно надувает губы, хмурится, сверкает этими своими синими глазами-блюдцами из-под челки, мол, я к тебе со всем сердцем, а ты обзываешься. Не серьезно, конечно, его таким не обидишь, но душу травит специально. Как будто это не он потом превратится в неиссякаемый фонтан высокоинтеллектуальных шуток по поводу его закатанных штанов. — Чего сразу долбанулся-то… Кто тебя здесь увидит? Гето фыркает, поворачивается в сторону спортивного зала, намереваясь все-таки туда дойти. Мокрая штанина скребет по песку с душераздирающим звуком. — Ага… От тебя потом хрен отделаешься… Годжо закатывает глаза. И снова наступает в лужу. Бесконечность на этот раз выключена. Гето подскакивает к нему с зонтом прежде, чем дождь успеет вымыть из белокурой дурной головы остатки мозгов, выдергивает из лужи за локоть, затаскивает под навес. Годжо на секунду замирает, потом нагибается и заворачивает собственные, теперь мокрые, брюки — бледные лодыжки сверкают над ботинками почти болезненно. Годжо самодовольно улыбается. Гето — мученически морщится. — Идиот… Годжо выпрямляется, упирает руки в бока почти гордо, синие глаза искрят над линзами очков почти бешено. — Слабо? Гето чувствует, как рука невольно сжимается на ручке зонта сильнее. Встречает эти бешеные глаза своими, острит в ответ усмешкой. Перспектива закатать штаны отчего-то перестает казаться совершенно постыдной: теперь это не вопрос внешнего вида. Теперь это соревнование. Как выразилась бы Шоко, соревнование в том, кто больше имбецил, но эта мысль сейчас даже Гето в голову не приходит, хотя обычно он с ней согласен. — Зонт подержи. Годжо выдает смешок — победный, но Гето плевать. Забирает зонт, держит его ровно над Гето, пока тот трудится над штанинами. Посмеивается, наблюдая. — Закатывай выше, не стесняйся, — подначивает. — А то совсем промокнут. Гето поднимает голову, стреляет взглядом из-под непослушной пряди волос. — Я щас их вообще сниму, — выдает. — Да снимай. Годжо затыкается, отводит взгляд в сторону. Гето хмыкает, выпрямляясь. Лужи на пути к спортзалу преодолеваются в молчании, короткими перебежками от навеса к навесу. Мокрая ткань штанов легко разворачивается обратно — Годжо-то хоть бы что, а у Гето широкие штанины волочатся по земле, щедро черпая песок, воду и прочую дождевую прелесть. Гето матерится. Годжо хихикает, периодически получая по шее. На тренировку они безнадежно опаздывают.