псочный поцелуй не на пс

      Концерт в знаменитом Санкт-Петербурге Антон и Арсений очень любили. Особенно у первого было любимое постоянно молвить в своём телеграмм канале «Я в Питере! Сегодня концерт в Питере! Не забыли?». Арсений, имеющий включенные уведомления на все его социальные сети (или как он может так запросто быстро лайкнуть его новые посты в Инстаграме, чтобы после все остальные люди удивлялись и в твиттере комментировали), просто закатывал глаза, но втихую улыбался.       Было в этом что-то у них особенное, хотелось постоянно делиться эмоциями и просто не переживать. Они прошли этот этап недомолвок и неясного смущения уже очень давно, от чего сейчас было легко, как в полёте птицам. Они понимали, что много контактируют, много чего начали допускать и совершенно этого не боялись.       Почти не боялись.       Очередной пройденный концерт был позади, на котором присутствовали всеми объявленные игры. В начале, конечно, Арсений чуть повозмущался «да я слово не могу вставить, переезжает он в Питер, ты уезжаешь, без тебя тут спокойно» на Антоново «я переезжаю в Питер». Зрители смеются, но на самом деле Антон не с дуба ляпнул. Так как Арсений живёт на два города, Антон также хочет приобрести их совместную собственную квартиру и в Питере, не только в столице. Прям в самом центре, копят уже год. Арсений до сих пор в ахуе. Держит планку возмущений, ведь продолжает носить титул «Питерский» граф, а не Московский. Да-да.       Были своеобразные приколы, как перепутанные девушкой Серёжа с Арсением, страдательные моменты, как парню стало плохо на сцене, и они все начали ему помогать. Естественно не обошлось без «мальчик поплыл, мальчик попал» в лице Арсения, плывущий от ругающегося Антона, — все его должны простить, ещё это ёбанное опоздание — заслуженно получающий на куклах его удары по икрам, проговариваемы «Арсений, мой блестящий актёр».       Сука! Этот же актёр и старается не показать всем присутствующим, насколько же ему нравится в себя стыдиться перед ними от этих действий, как ему противоречиво хочется не заканчивать. Как и он сказал «у меня ноги сухие, а попка намокает». Только вместо попки — член. И да, Антон, он хейндай Солярис, чтобы заводиться. И у него милый смех — Арсений второй раз в ахуе от прозвучавших Антоновых публичных комплиментов.       Самое пугающее, дребезжанием распаляющее сердце — первое свидание. Чёртово первое свидание. Вот та самая мелкая иголка в стоге сена, невыполнимая задача. Они всё ещё не могут поцеловаться на нём. С кем-то из других — да пожалуйста, но вдвоём в коннекте всё ещё проблематично. Вроде и время изменилось, люди должны поменяться, но это не останавливающееся волнение всё ещё мешает их преодолению себя.       Тихо хихикали в себя — Серёжа просто ушёл со сцены в кулисы и оставил их двоих, чтобы они послушали историю первого свидания, а Дима в игре уже всего навсего пропустил сцену с поцелуем. Они уже привыкли. И зрители тоже.       Так вот, сейчас Антон после окончания концерта — неудивительно для Арсения — тянет его в противоположную сторону от остальных. Они успели немного разобрать подарки, откуда откопали два нарисованных арта с Арсением, посмеявшись беззлобно вдоволь, где тот «в своей пижаме» пришёл пофоткать творения. Антон намекнул поднявшимися бровями на второй арт с поцелуями на шее, поцеловал свои пальцы, проводя по своей.       Неужели?..       — Куда мы идём? — всё-таки задал вопрос Арсений, понимая, что ему вряд ли самостоятельно что-то пояснят, а собственные доводы могут оказаться неправильными. Чувствует слабую хватку у себя на запястье.       — Увидишь, — односложно ответил ему Шастун, и отчётливо было видно, как он пытался скрыть едва заметную улыбку на лице. Арсений решил не надоедать и просто смиренно шёл рядом, теряясь в догадках.       Такие «приступы» у Антона были не часто — поскольку он был, как и Арсений, обычно уставшим, сонным котёнком окраса агути с того самого мема, — потому заинтересованность была масштабной. Они завернули по коридору, никого не встречая, и после перед Арсением любезно открылась в какую-то неизведанную ранее комнату дверь.       — Шаст? — ещё раз спросил Попов отчего-то притихшим голосом, когда они оба оказались закрыты. — Где мы?       Темнота была лютая, почти не различить не только, как у любимого что и где, так у самого себя свои же руки.       Шастун молчал, было слышно только его дыхание и где-то отдалённые шаги людей. Включился фонарик с его телефона, оставленный на какой-то после коробке. Как только Арсений хотел ещё раз спросить, куда его привели, и почему Антон молчит, его неожиданно осторожно толкнули к стене, прижали своим телом, а около уха прозвучало опаляющим шёпотом:       — Делаю то, чего не должны увидеть другие, — Арсеньевый очередной вопрос заткнулся поцелуем.       Шаст целует напористо, но нежно; Арсений не менее страстно, хватаясь пальцами за его край футболки. Они оба рвутся за власть, но всё-таки Антон перехватывает главенство и инициативу, владея чужим ртом. Арсений никак не протестует, наслаждаясь его властью, которую способен в любой момент разрушить и разломать, но покорно этого делать не хочет, в который раз.       Шастун посасывает неспешно и с особым энтузиазмом сначала верхнюю тонкую губу, затем вторую и в итоге насовсем проникает в рот, проводя юрким языком по ровному ряду зубов. После целует в любимое ушко, в арсову запретную зону, оттягивая и прикусывая. Тот дышит ртом, глазами моргая.       — Шаст… — с выдохом вырывается.       — Чшш, — палец притрагивается к устам, останавливая. — Молчи.       Руки кладутся на талию, сжимая. Антон смотрит, ещё раз хватается за эти тонкие губы, как за последнюю соломинку, целуя страстно, опять как в первый — напористо, грубо врываясь вовнутрь.       Арсений не отстаёт, его руки идут на чужую задницу, скребя половинки.       Перстни касаются одного виска, другого; руки кладутся, задерживаясь на шее. Кольца холодным железом стынут на коже, в темноте не показывая еле видные родинки. Но Шастуну и без света они «видны» — по порядку без глаз перечислит. Веки закрываются, языком вылизывает под шумное дыхание с тяжкими вдохами такую насыщенно вкусную шею, отдающая привычно выступившим солёным по́том после законченного концерта. Руки Арсения тянутся за полы футболки, но его останавливают:       — Тиш-тиш-тиш, — Антон целует его в нос, самовольно перемещая свои руки ему на плечи, а сам кладёт свою на чужую шею, слегка сжимая. Приближается к непонимающей голубизне в зрачках, обдувая левое ушко горячим дыханием. — Вот мы хотим сейчас пообжиматься тут, а ты не представляешь, что вместо этой ёбанной каморки, у нас сейчас сцена, а за нами большой зал, полон людьми?       Арсений сглатывает накопившиеся слюнки от навеянного возбуждения с этих представлений, легонько ёрзая спиной по стене. А Шастова рука, продолжающая слабо находиться на его шее, дело не отговаривает стать лучше.       — Представляю, — с откуда-то взявшейся хрипотцой, смотря прям в глаза, розовея щеками и ушами, едва не шеей. Прямо в болото смотрит, в котором способен сейчас погубиться.       Антон хмыкает довольно, убирая руку и проводя мягко по волосам, целуя в чёлку, также отдающая перспирацией. Он невольно контрастирует между нежностью и где-то использованной властью над ним, и Арсений осознаёт давно безоговорочно, что это ему так нравится. Так прельщает от его собственного кинка на стыд, выпускаемый неотъемлемым смущением, задействованный чужим «шах и матом» в этой игре.       Арсений перемещает руки с плеч на шею, поглаживая жевательную фасцию, переходя на щитовидную железу и заканчивая резко на нагрудным межапоневротическим пространством. Хочет чуть опустить градус своего тела от собственного же кинка. Он так любит её — шею — исследовать с каждым разом. Антон наблюдает, параллельно с ним перебирая чёлку. Всё, никакого пока удовлетворения от стыда.       Шастун целует его в плечо, оставляя почти заметные следы от причмокивающих губ. Арсений перебирает короткие волосы, пропуская длинные пальцы через них, в наслаждении от восходящей ласки. Уткнувшийся в его шею холодный нос как у котячьих, придаёт невольный вздрог.       Вздрог следом сменяется несдержанным, выданным стоном — Антон резко, непредвиденно (хотя, можно было бы догадаться) задирает полы Арсеньевой футболки, скребя пальцами от около пупочной до над лобковой части, встаёт перед ним на колени и упирается носом в грубую ткань штанов. Потирается носом довольным кошаком.       — Мой хороший, расстегни сам джинсы, — хрипло шепчет Антон, поднимая на него взгляд. Для Арсения гудит конечная, поскольку эта змея, точнее баран его, знает все наклонности — руки в такой заядлый момент попросту не могут нормально функционировать.       И Арсений не может этому противостоять, дрожащими руками расстёгивает пуговицу, опускает вниз замок, выпуская полувставший член. Губы раскрываются в немом стоне — чужая, слегка потная ладонь, накрывает его орган, сжимая.       — Потрогай его, прошу, — ненавязчивая, но требовательная просьба.       — Забыл, что не ты тут ставишь условия? — сварливо отвечают снизу, улыбаясь аффектированно мило. Задетая внутри гордость мчится наружу, и Арсений дерзко убирает Антонову медвежью ладонь, самостоятельно касаясь члена сквозь трусы.       — Никаких рук, я сказал, Арсений, — Антон нежно скидывает бархатистым голосом, вызывая закатывание глаз. — И не закатывай ты мне тут глаза, Арсен, кончишь лишь от одного, — подмигивает, посмеиваясь и хлопая легонько по левому бедру к призыву, — поворачивайся ко мне спиной, давай-ка ко мне задом, к стене своим невероятным лицом.       Арсений заглушает в себе детскую обиду, что ему не дали себя потрогать, — они не занимались не то что сексом, даже дрочкой неделю, — но беспрекословно повинуется Антону. Тот аккуратно вытягивает футболку вверх, и Попов полностью снимает её, куда-то выкидывая, оставаясь обнажённым сверху. Открытые горошины покрываются дуновением ветерка с коридора, проходящий холод на животе от прижимаемой стены, от чего Арсений второй раз непроизвольно вздрагивает и выпускает тихое «Ох».       Арсений знает, что был бы Шастун не увлечён одним делом, то точно бы потрогал эти так и манящие к себе бусинки. Шаст действительно подхвачен другим делом: снимает с него окончательно штаны, хватается моментально, как блуждающий странник за еду, за две притягательные половинки, разминая их, вырывая неукротимый вздох. Арсений не припомнит, когда в последний раз они занимались любовью в таких местах после — особенно — концертов. А когда риммингом вообще…       И это обоим нравится.       Антон гладит нежно своими руками (но сначала он их вытирает от потливости, ибо Арсений слышит своим отчётливым слухом шорох джинс, это приятно знать о любимом безудержном волнении) выпирающие лопатки, изящно прогнутую спину. Арсений принимает все движения с отрадой, но не позволяет себе не сделать максимально оттопыренный зад — всё это выглядит настолько горячо, он уверен в своём обаянии.       Улыбается хитро в себя, слыша вздох Антона от довольствия — он тоже знает, насколько его мужчина хорош, и знает все его не только наклонности, но и целевые трюки.       — Ты у меня такой красивый и эластичный, боже, Арсений, — Арсений улыбается уже не хитро, а довольно от искренних звучащих слов. Вроде, не впервые слышит, но всё как в первый раз.       Антон слегка царапает его спину, крестец и копчик, оставляя белые полосы, вызывающие табун пробегающих мурашек. Пальцем проводит по ложбинке. Останавливается опять на округлых упругих ягодицах, сжимает их, разводит в стороны, открывая себе обзор на не растянутое колечко мышц, так и призывающее действовать.       Как хочется намекнуть, дабы тот был побыстрее и не изводил долго, поскольку стоять, прижимая ладони и живот к холодной стене, подбородком едва не вжимаясь, позволять получать подобную медленную ласку без возможности дотронуться до стоящего маленького дружка — ровно самоубийству. Но алогически своим запалам молчит.       — Как бы сейчас все пришедшие сюда люди наблюдали, как я буквально лапаю твою задницу, — дует туда, отдаёт холодным воздухом, призывает Арсеньевый краткий скулеж. Продолжает, зная заранее, что у того уже всё смущенное, — как могу её отшлепать очень и очень сильно, до красноты, помнишь, как было в отеле? Все спали, готовились к чдки в Казани, а я тебя бил двадцать раз на одной половинке, а после по икрам. Ведь ты же захотел сам, отчётливо понимая, что тебя такое смущает в публичных местах. Не дома. Но я не буду сейчас этого делать, так как ты сам сказал сегодня на кц не договорил Диме описание, как ты садишься. А садишься ты сейчас, на глазах всех людей, на мой длинный пронырливый язык.       И с этими возбуждающими до одури словами, не собираясь больше мучить ожиданием ни себя, ни Арсения, Антон похлопывает обеими ладонями по ягодицам и прикасается губами к приглашающему анусу.       Арсений протяжно стонет с румянцем на щеках, чуть скатившись боком в сторону — наконец-то, блять! Ждём, подождём, авось, и своё найдём. И всё-таки, как он любит получать Антонов римминг, любит чувствовать эти твёрдо удерживающие руки, любит этот не сомнительно юркий язык внутри себя, ласкающий принимающие гладкие стенки.       Антон набирает постепенно обороты, крутит туда-сюда по своей траектории, обводит всё, как хозяин. Собственно, так оно и есть. Арсений всеми силами одной рукой касается чужих волос, стискивая слабо; дышит, как от долгого кросса, на грани, не срываясь на тягучие стоны. Антон остановился ненадолго, отводя голову:       — Ты бы видел себя сейчас, мой хороший, — произносит кое-как, не мурчаще. Покрывает любовно верхнюю треть бёдер, область позвоночного столба влажными поцелуями, с перерывами продолжая, — такой открытый, такой всецело принимающий мой язык, растягивающий тебя внутри. И как все те люди могли бы тебя сейчас таким видеть, и никто бы не смог к тебе прикоснуться. Слышишь? Никто. Потому ты достался именно мне, ты выбрал именно меня, а делить с левыми я тебя никогда не собираюсь. Только смотреть можно, как на статую божественную. Раз уж ты вылитый Аполлон, а Димка у нас господь Бог, то я буду твоим Гелосом.       Попов находится в неге, пропускает мимо неё все издаваемые комплименты снизу. Арсений так и тянется потрогать себя, изголодавшегося ласками, спереди, но любое непоправимое действие, даже коснуться подушечками пальцев головку, ведёт к последствиям. Как к недовольному Антону, так и к быстрому окончанию разрядки. А ему нужно кончить лишь от одного, находящегося внутри его задницы чёртового языка. А поцелуи, покрывающие тело, даруют лёгкие интервалы перед предельным фейерверком.       Неожиданно, Антон притрагивается к отверстию, дразнящими движениями массируя. Из груди Арсения сразу же вылетает незамедлительный стон, в полной отчаянности бьёт ладонями по стене, то ли уходя, то ли наоборот, пытаясь быть ближе — ну это уже слишком, его то самое хрупкое местечко. Вряд ли его сейчас прям отымеют во все щели членом, а так хочется. Хочется быть настоящей шлюхой. Антон называл его, под уговорами Арсения быть человеком лёгкого поведения, уменьшительно-ласкательно «шлюшкой».       Только сейчас он в незабываемой очередной роли «мой хороший, красивый». Который стоит вот-вот такой обнажённый перед всеми зрителями, стонущий в микрофон разной громкости. Но стонет он не для них, стонет он для него.       Блять. Этот проклятый Антон со своими ебучими, постыдными, навеянными, манящим голосом представлениями! Теперь Арсений ещё и не может избавиться от картинки со смущёнными щеками, как он стоит на коленях и делает минет Антону. Эти картинки почти доводят до конца.       Имеет его уже вот несколько минут невыносимый язык, снова рвущийся в бой. Руки тем временем сладостно очерчивают изгибы горячего вспотевшего тела, опять моментами несильно царапая коготками котёнка. Свои же затёкшие время от времени руки Арсений иногда отмахивает легонько.       Антон буквально чуть ли не чавкает — настолько наслаждается процессом. Задница Арсения — давно его появившийся кинк, кажется, с того самого дня, когда увидел Попова в обтягивающих блядских джинсах. Ох уж эти осточертевшие скинни, сотворенные демонами!       Интересно, как бы назывался кинк на пятую точку? Так, прямо? Или бич фэнни кинк? Ибо почему множество кинков взяты с английского сленга.       Шастун, очерчивая бесчисленное количество кругов, толканий вперёд все глубже и глубже, провёл, под фоновыми сладкими стонами Арсения и непрекращающихся сжиманий по бедной голове, кончиком языка по пульсирующей, порозовевшей и припухшей дырочке, обводя её.       — Настолько ты растраханный моим языком, Арс, — довольным голосом произносит Антон, действительно восхищаясь. Арсению хочется помурчать котом в ответ и потыкаться головой в его шею, — настолько ты выдерживаешь мой римминг, не притрагиваясь к себе. Ты молодец, Арсень, ты заслуживаешь награду. Кончай, дорогой, давай, я знаю, что ты уже терпишь.       Для Арсения всё — приехали, выходим. Парам пам-пам! Декоративные огни разнообразных цветов и форм получаются при сжигании пиротехнических составов — ой, точнее, белёсая жидкость выплёскивается наружу, попадая на живот, бёдра, чуть на стену.       Арсений уже совсем покачивается от подкосившихся ног, но Антон, моментально среагировав, удерживает плотно его за спину, вставая сам. Они оба сталкиваются затылками о твердую поверхность, Арсений хватается обмякшими руками за любимую грудь, лбом тыкаясь, покрытый испариной. Оба пытаются отдышаться и отойти от произошедшего.       — Что это было? — спрашивает прямо в одежду, обдавая горячим дыханием. Арсению нужны немедленно пояснения! И, желательно, продолжение банкета, но сил в край не остаётся. А нужно приберечь и до дома. Доехать бы ещё.       Антон качает головой из стороны в сторону — не сейчас. Целует узловатые пальцы правой руки, поднимая со своей груди.       — Ты как? Всё хорошо? Не переборщил я с шаловливостью твоего кинка? — с волнением частит Шастун, гладя заботливо его спутанные волосы и продолжая прижиматься губами к костяшкам, — Я просто помню, ты говорил, что постоянно на куклах или где мы играем пару, представляешь, как я тебя ублажаю на сцене. И тебе хочется это представлять в постели. Вот я и решил, почему бы и не сделать…       Арсений мило улыбается в грудь, исполняя своё недавнее взмокшее желание — трётся котёнком, головой об него. Чмокает в шею, отстраняясь и поднимая взгляд.       — Нет-нет, всё хорошо, Шаст. Мне даже это было нужно после измотанного концерта, — в спокойствии внедряет Попов, улыбаясь.       — Тогда хорошо, я рад, — Антон пытается незаметно для него облегчённо выдохнуть, но Арсений, приученный к нему уже сколько лет, сразу замечает его опустившуюся грудь, но ничего не говорит. Волнуется, милый.       Антон достаёт салфетки — как ебать неудивительно — из-под джинс, вытирая его, себя, стену. Арсений только сейчас заметил, что Антон кончил сам, без рук, от своего имевшего языка в заднице. Не уж то так полюбилось?       Свою довольную рожу он и не пытается хорошо скрывать, параллельно надевая одежду. Антон, естественно, замечает его игривую ухмылку, понимая, к чему всё; опять прижимает задорно к стене, как заканчивается уборка, целует за ушком не сопротивляющегося Арсения с поднятой лыбой, непредвиденно опять сжимая сквозь джинсы член, мгновенно снова отозвавшийся.       Арсений шипит, толкаясь вперёд. Продолжение банкета обеспечено? Утраченные силы подоспели с новой раздачей?       Как только Попов тянется к чужой, чуть влажной ширинке джинс, — которые не снимал же блять за всё время! — Антон щёлкает по его носу лукаво.       — А вообще, я затащил нас сюда, чтобы отдать наш несостоявшийся поцелуй для зрителей на первом свидании здесь, а всё остальное — чистая импровизация и наше общее желание, может, когда-то и там мы действительно поцелуемся, — Антон хитро подмигивает и выходит.       Это глупо, у него тоже снова приставший член. Что не решил до конца довести, раз начали по второму кругу? Футболка длинная, спрятать может, но… а у Арсения как бы нет!       — Шаст, блять! У меня из-за тебя вновь член встал, как я покажусь остальным! — шёпотом недовольно орёт Арсений, выглядывая из комнаты (точнее каморки, судя по всему).       — Ничего не слышу! — слышится издалека самодовольным голосом. Издевальщик, хренов.       — Козёл!       — Сам!       All.