ну, этот или да что романтичного в птичках

      Рабочий день снова начинается с кружки чая, стыренного у Серафима. Эти треугольные пирамидки приходится отрабатывать сеансом в морской бой — компы большее не тянут. Голова с утра соображает слабо, Андрей бьёт рядом с убитыми кораблями и ожидаемо получает «мимо». Серафим злорадствует, сразу выбивая однопалубник. Их у Андрея больше не осталось. В принципе не осталось ничего.       — В следующий раз будем играть на деньги. Или на что-нибудь поинтереснее.       — В следующий раз я свой чай принесу, — отмахивается Андрей, обиженно втыкаясь в свой монитор, будто и работать пора.       Вчера сдал отчёт, с небольшим опозданием получилось, не критично. Зато дедлайн следующего — недели через две. Значит, как минимум одну неделю можно особо и не напрягаться. Всё равно всё в последний день. По сравнению со своим соседом по рабочему месту Андрей —образцовый работник. Только халатность Серафима начальник не замечает, а к Андрею ему лишь бы прикопаться.       Пару месяцев назад руководством отдела занимался превесёлый дедуля, работал, шутейки травил за обедом, пока не наработал на хорошую пенсию и не свалил в санаторий на Алтае. Счастливый человек. Теперь вместо него был до ужаса педантичный павлин, расхаживающий по кабинетам и постоянно в чём-то упрекающий. Серафим говорит, что с ним бы в морской бой не сыграл бы даже за премию, Андрей только кивает негодующе.       Имени у него нет. В разговоре с Серафимом достаточно сказать «этот» и сразу будет понятно, о ком речь.       Так вот к этому человеку были особые чувства. Он, кажется, даже младше на пару лет, Андрей, когда это узнал, раздражаться стал ещё больше.       Первая встреча случилась больше двух месяцев назад, когда прежний начальник ещё работал, а этот новый просто таскался за ним хвостиком, желая, — как Андрей представляет в своих фантазиях на счёт этого селезня, — как можно больше угодить. Тогда он ещё посмотрел на Андрея с таким снобством, что сразу стало понятно, что хорошего можно не ждать.       Рот растягивается в кривенькой блаженной улыбке, когда Андрей думает о том, как этот стелится перед старшими по должности, как поддакивает всем словам, как…       Откидывается на спинку стула продолжая жадно представлять так веселящую его сознание картину. Глаза прикрывает. Со стороны выглядит так, будто растянулся на солнышке около какого-нибудь южного пляжа.       — Андрей Игоревич, — раздаётся над самым ухом терпкий шёпот, врезающийся в фантазии каким-то холодным ужасом.       Андрей вздрагивает на месте, распахивает глаза, возмущённо пялясь на из ниоткуда синтезировавшегося этого. Одетого с иголочки, с тонкими ремешками подтяжек, с чёрной папкой в руках, которую он так любит таскать с собой всюду, наверное, для образа, а сама папка пуста.       Приходится тяжело сглотнуть, становится совсем неудобно от чужого присутствия.       — Андрей Игоревич, — снова повторяет этот, перекладывая папочку из одной руки в другую. Кивает самому себе для чего-то и глядит, как воспитатель в детском саду. С огромнейшим терпением и снисходительностью. — Не вижу слово «сон» в ваших должностных обязанностях. Покажете?       Этот смотрит выжидающе, брови вопросительно выгибает.       Андрей кидает взгляд на Серафима, который до появления этого тоже не занимался ахти какими полезными вещами. А теперь выпрямился по струнке и сидит, делает вид, что что-то печатает. Трусишка.       У Андрея язык путается, а мысли в голове прячутся по углам. Ему, по-хорошему, надо извиниться, но этого делать он особенно не любит, так тут ещё и адресат — горделивый индюк.       — Работаю-работаю, — не желая спорить, бурчит Андрей, опуская взгляд в ноги и наклоняясь к компьютеру. Запускает проект, глазами косясь, когда заносчивых птиц в радиусе пяти метров не останется. В них ничего романтичного нет.       Как только на спину перестаёт давить чужой взгляд, Серафим заливается хохотом. Андрей грозит кулаком, решая больше на него не отвлекаться. И на возникнувшем порыве правда ненадолго увлекается рутиной, дедлайн которой медленно крадётся.       Серафим снова зовёт в морской бой, ну или крестики-нолики хотя бы. Андрей раздражённо отмахивается. Ага, сейчас даст себе расслабиться, точнее они оба дадут, а ругать будут только его.       Вспоминается ситуация, когда он, вообще-то, сидел и работал добросовестно, пока Серафим на рабочем месте напротив сидел, складывал цветных лягушек из листочков для заметок, а этот свои плечи гордо расправил, грудь выпятил и нос задрал, сказал, что у Андрея галстук мятый и манжета расстёгнута и, вообще, в таком виде на работу не являются, хотя что уж там, Андрей не работать сюда приходит, так что не удивительно. До войска радужных жабок на чужом столе ему дела почему-то не было.       Андрей злится, считает дни до отпуска в сентябре. Зарабатывается так, что не замечает, как все уходят на обеденный перерыв. В животе урчать начинает, когда Серафим со стаканчиком кофе приходит, пряный запах окутывает офис.       — А мне? — жалобно смотрит Андрей, косится на часы, прикидывая, успеет ли он хотя бы до шаурмичной сбегать. Вероятно, нет.       — А ты чего тут остался?       — А ты чего меня не позвал?       — Да ты тут от меня всё утро отмахивался, вот я и подумал, — Серафим гаденько улыбается, задирая глаза к потолку.       — Что подумал? — подозрительно косится Андрей.       — Ну ты так встрепенулся, когда этот подошёл, а потом ещё за работу сел.       Андрей виснет, глупо тычась взглядом в кудрявую бошку, усаживающуюся за монитор.       — Ты это к чему?       — Да так, — снова лыбится Серафим, по его улыбке ясно становится, чего он там себе понадумывал.       — Блять, — ругается Андрей, когда воображение подкидывает нужные картинки. — Ты мне друг или кто? А если он меня уволит, ты с кем в морской бой будешь играть, а? С Глебом, может?       — Не, — делая глоток, морщится то ли от горячего кофе, то ли от воспоминания об этом образце по имени Глеб. — С ним не буду.       — У тебя есть возможность искупить свою вину, — Андрей глядит на часы ещё раз. До конца перерыва минут десять. — Я пойду поем, а ты меня прикрой, если что.       — Ага, чё я ему скажу? Что ты на толчке рабочее время просиживаешь или как?       — Не знаю, скажи я пошёл печатать отчёты. Ну или что-нибудь.       — Да ладно, не парься, всё сделаем, — Серафим подмигивает глазом и рукой машет.       Андрей успевает сбегать за шавермой и даже решает поесть не по дороге, а прям за столиком, надеясь, что после обеда каждому уважающему себя петуху захочется отлежаться в собственном кабинете и никуда не выходить, а если уж и приспичит, то фантазии Серафима хватит, чтобы последствий не было.       После вкусной еды становится даже всё равно, настроение поднимается. Андрей прогуливается до офиса, наслаждается предосенним солнцем.       Заходит в свой рабочий закуток и замечает, что Серафима нет. Отчего-то становится волнительно, вдруг он угодил в руки — точнее куриные лапки — главному антагонисту, выполняя дружеский долг. Андрей нервно хихикает, представляя, как будет отдавать почести герою, пожертвовшему собой, как сделает ему бумажный значок, крепящийся на скотч, «за особые заслуги».       Андрей садится на своё место, нервно тарабаня рукой по столу. Занять себя нечем, работать не заставить — за сегодня он сделал, кажется, слишком много.       — О, Андрюха, пришёл, — сзади знакомый голос, и Андрей даже радуется, что Серафим не ползёт тюленем, истекая кровью и оставляя за собой красную траекторию своего движения.       — Всё нормально?       — Ну… — неоднозначно тянет Серафим. — Есть хорошая и плохая новость.       — Давай хорошую.       — Он не заходил.       — А плохая… — недоуменно тянет Андрей, не представляя, что могло плохого случиться за время его отсутствия.       — Ну, это, я этого в коридоре встретил, он просил меня передать тебе приглашение к нему в кабинет. На ковёр короче, Андрюх. К начальнику, — хихикает Серафим, но во взгляде даже слегка сочувствует.       — Бляздец, — шепчет Андрей, зарываясь в волосы руками. По телу разливается неприятное возбуждение.       — Иди давай, — Серафим подходит ближе, подталкивает предательски. Андрей думает, что бумажную награду он ещё не заслужил. — Побыстрее отстреляешься и придёшь. Я тебя потом научу в козла играть. Ты же не умеешь?       — Не умею, — заторможенно кивает Андрей, представляя грядущий пиздец.       — Ну и всё, иди давай. Давай-давай.       Андрей еле заставляет себя встать со стула, проходит пару метров, а потом поворачивается к Серафиму. Напоследок.       — Сделаешь мне плиту, если что? Напиши там что-нибудь вроде «он был хорошим парнем». Ладно?       — Всё сделаем, — кивает Серафим, демонстративно утыкаясь в компьютер, чтобы не давать Андрею повод с ним заговорить и ещё более оттянуть момент.       Андрей медленно плетётся к той самой двери, находящейся в самом отдалении, в самом углу. Как тёмное логово. Ловит на себе взгляды коллег, то ли любопытные, то ли сочувствующие.       Начальнику грубить и язвить не положено, но Андрею смерть как хочется.       Стоит перед дверью с табличкой.       Нюберг Дмитрий Сергеевич. Прямо как Налог на Добавочную Стоимость. Ага. Вспомнил. Хорошо было бы не забыть в ближайшие -дцать минут.       Стучится, сразу робея, ждёт ответа. Глухое «да, войдите», Андрей тянет ручку вниз, заходит и закрывает за собой. Как штык, глубоко вонзённый в землю, стоит у двери.       Дмитрий Сергеевич — Андрей решает в мыслях отказаться на время от многозначительного «этот», дабы не забыть то имя, которое в голове ну никак не держится, — откладывает какой-то листок, который до этого внимательно сверлил глазами. Его стол прям напротив окна, в центре. Как у всех боссов в кинематографе. На полу красный ковёр. Высокий шкаф с документами у стены, с другой стороны принтер стоит.       И костлявый стул посередине ковра — как на допросах. Не хватает темноты, лампы слепящей глаза и наручников.       То ли от волнения, то ли от… Нет, точно от волнения, в мыслях проскакивает картинка, как Андрей сидит, щурится от света и дёргает сцепленными железом руками. Как беспомощно смотрит вокруг, пытаясь угадать, где именно стоит его мучитель и что он будет делать.       К щекам приливает кровь, лицо заливается краской, а в паху начинает тянуть и Андрей думает, что хуже осознания того, что его эта ситуация не только страшит, но и будоражит, ничего не будет.       — Присаживайтесь, Андрей Игоревич, — вежливо предлагает начальник, рукой указывая на стул. Андрей так часто слышит своё имя этим голосом, даже будто с удовольствием смакующим его, что кажется, оно нравится ему больше собственного.       Андрей садится, чуть не путаясь в ногах, пока ковыляет до стула. Складывает ногу на ногу и откидывается на спинку, пытаясь показать, что не боится ни капли. Хотя нервно трясёт носком в пыльном ботинке.       — Андрей Игоревич, я хочу с Вами вот о чём поговорить. Крайний отчёт, который Вы прислали… Когда Вы должны были его завершить?       — Седьмого августа?       — Пятого, — поправляет Дмитрий Сергеевич, снисходительно и еле-еле улыбаясь. — А сдали?       — Двадцать шестого, — на уверенном отвечает Андрей, думая, что сейчас лучше притвориться тупым.       — Знаете ли, я просрочки и в день редко прощаю. А Вы меня очень разочаровали.       Цокает, глядит пепелящим взглядом прямо в глаза. Привстаёт с места и опирается на стенку позади стола, с тоской косится на хорошую погоду за окном.       Андрей не может выдавить даже дежурного «извините, пожалуйста, больше не повторится». Смотрит с недоумением, а напряжение в теле растёт экспоненциально, с каждым чужим шагом навстречу.       Наконец, теперь он стоит совсем рядом, смотрит сверху вниз, Андрей задирает голову, чтобы тоже что-то видеть, хотя не особо хочется.       — Вам нужно больше сосредоточиться, Андрей Игоревич.       — Да-да, — кивает, на пару секунд теряясь в серых круглых глазах. Тяжёлый ком стоит в горле.       — Может, Вас что-то отвлекает? Может быть, Вы думаете о чём-нибудь таком, что не даёт вам покоя? — голос начинает басить, почти переходить на шёпот.       Андрею становится дурно, он встаёт, равняясь взглядом.       — Я… — тянет он, прикусывая нижнюю губу. Крыша не без колёс — совсем уже съезжает. Язык не выворачивается сказать что-нибудь внятное.       — Вы, — кивает Дмитрий Сергеевич, помогая. Он критично близко, скользит пальцем по атласному галстуку доходит до конца и хватает его, сначала просто теребит, а потом даже слегка тянет на себя.       Андрей тяжело сглатывает, прикрывая глаза. По ощущениям галстук вокруг шеи натягивается сильнее. Или просто дыхание так спирает.       Размыкает губы, цепляется пальцами за чужие подтяжки, тянет на себя поддаваясь внезапно взявшемуся порыву, чувствуя, как чужие губы накрывают.       Абсолютно отвратительная ситуация. А можно ещё?       Андрей жмётся ближе, забывая, где и с кем находится и вообще зачем пришёл. Из-за двери доносятся какие-то не значимые шумы, уши воспринимают лишь ансамбль тяжёлых дыханий. Андрей сам смелеет, прикусывает чужие губы, лижет и оттягивает, руки, сжимающие два ремешка потеют жутко. Становится слишком жарко для августа. Пальцы сами тянутся к чужой заднице, обтянутой узкими брюками.       — Ну-ну, — Дмитрий Сергеевич отстраняется, пытаясь немножко привести себя в чувство. Ему явно ни капли не совестно за такой порыв. Он будто даже смущённо отшагивает, поправляет воротник рубашки и волосы свои прилизанные машинально зачёсывает назад. — Андрей Игоревич… — хочет, точно хочет что-то сказать, но лишь улыбается. Он выглядит довольным, смятенным слегка, и маска заносчивости даже спадает с его лица. Андрей видит перед собой какого-то влюблённого подростка, вмиг покрасневшего.       Ухмыляется, понимая, что скрывалось всё это время под надменностью и особым вниманием именно к нему.       Если честно, на пару секунд складывается впечатление такое, что это Андрей начальник этого сорванца, а не наоборот.       Дмитрий Сергеевич опускается на свой стул и ладонями прикасается к горящим щекам. Закрывает на секунду лицо руками. Андрей в недоумении думает, что совсем переборщил сейчас. Чужие пальцы стекают вниз, на стол, из-под них показывается то лицо, которое Андрей привык видеть всегда: серьёзное и вечно недовольное.       Андрей в ступоре смотрит, не понимает, что говорить вообще после того, что произошло.       Ему не приходится, этот начинает первым:       — Так что мы будем с Вами делать? Я всё же надеюсь, что это ваша первая и последняя оплошность, Андрей Игоревич. Вы тоже надеетесь на это?       — А… — Андрей от такой перемены в настроении у этого гуся чуть не добавляет «…хуел?». Сдерживается и пялится неприлично, раскрыв рот. Мартышка в голове тарелками бьёт.       — Может, Вы хотели бы, чтобы я чаще к Вам заходил? Знаете, проверки приводят в тонус, — Дмитрий Сергеевич улыбается деловито, жестикулирует руками.       «Боже упаси» — сначала думает Андрей, представляя, как ему приходится без конца работать и делать всё вовремя.       «А вообще-то…» — следующая мысль в голове порождает неконтролируемую последовательность кадров. Андрей тупит взгляд, чувствуя, как сейчас разорвётся от неясности.       — … было бы неплохо, — продолжает последнюю мысль вслух, кусает нижнюю губу, и сразу же замолкает, со страхом осознавая, на что только что подписался.       — Вот и славненько. Не смею вас больше задерживать, Андрей Игоревич.       Андрей хочет спросить, пока вся аура ещё не до конца спала, пока ещё что-то в воздухе после произошедшего витает.       — Дмитрий Сергеевич, — начинает он, не решается совсем, думает, и так проблем много.       — Папочка, — слышит в ответ, и совсем недоумевает, пока взгляд не поднимает. Ему протягивают. Ту самую чёрную. Которая обычно неразлучна с хозяином.       — Зачем?       Хватает её, а сам не понимает ничего. Дмитрий Сергеевич смотрит куда-то низко, непозволительно низко. Андрей неосознанно концентрирует взгляд не на полу, а на метр выше — через чёрные брюки рельефно выпирает стояк, заметно натягивая ткань.       — Дойти до своего места, — поясняет он, понимающе ухмыляясь.       Андрей рдеет и пулей вылетает из кабинета, закрываясь папкой. Влетает за свой стол, пропуская мимо ушей вопросы Серафима, закидывает ногу на ногу, пытаясь успокоить дыхание.       Отмахивается, говорит что-то базовое, что удовлетворит и не оставит лишних вопросов. Понимает ещё, что подставил его, ведь теперь заходить к ним будут чаще, однако, кажется, что бы Серафим не делал на рабочем месте, к нему внимания никакого.       Пытается, правда, пытается включиться в работу, хотя бы потому, что это дело совсем не возбуждает, но мысли в кучу не собрать. В последние минуты просто пялится на часы, ожидая, когда длинная стрелка перейдёт хотя бы цифру девять. Уйти на пятнадцать минут раньше это, конечно, плохо (особенно в понимании начальника), но как будто ещё допустимо.       Зевает, отбивая пальцами странные ритмы. Косится на тёмное квадратное пятно на периферии. Поворачивается. Ползёт пальцами к тонкому пластику. Приподнимает обложку указательным и осторожно заглядывает, не раскрывая полностью. Лёгкая ухмылка озаряет уставшее лицо.       Папка правда пустая.