Не только шрамы

Иллидан оказался не таким, каким ожидал его увидеть Кадгар.             То есть, конечно, он был именно таким, каким Кадгар видел его в тех проблесках древней истории, что ему позволили узреть, — жадным до могущества, немного отчаянным, много самоуверенным и замкнутым. Куда более замкнутым, чем может быть полудемон, который привык если не высказывать своё мнение по любому поводу, то хотя бы давать понять, что оно у него есть, и вряд ли согласуется с вашим.             У него было чувство юмора, к которому нужно привыкнуть — такое сухое и такое тёмное, словно оно застряло в древних археологических пластах, и теперь с ним стоило обращаться с осторожностью. Конечно, с ним Кадгар познакомился через пластину с заключённым в нём духом охотника на демонов, но одно дело — слушать редкие слова, звенящие в ушах, и совсем другое — видеть, как эти слова выпадают из-за клыков. Клыков, чью остроту Кадгар проверил на себе — и ему не стоило задумываться об этом слишком сильно. У них были дела и поважнее. Например, наступающие на Азерот полчища демонов.             И всё же...             Когда Иллидан впервые зарычал в присутствии Кадгара, — кажется, в раздражении, хотя маг, как ни старался, потом никак не мог вспомнить контекста — рычание это поселилось в его голове, словно эхо под потолком собора. Оно напоминало ему о другом Иллидане — том, чьи руки вспыхивали выжженными светом татуировками, том, что никак не мог привыкнуть к отсутствию рогов и остался в будущем, которого, Кадгар надеялся, им удастся избежать.             Этот Иллидан совсем на него не походил — его пламя горело над кожей, бежало по выставленным напоказ шрамам и пряталось во взоре, который не могла скрыть даже накинутая на уши повязка — и в то же время у них было слишком много общего. Тот же рык, прокатывающийся по спине Кадгара мурашками — о чём он, конечно, будет молчать до конца своих дней.             Наверное.             Были ли руки этого Иллидана такими же осторожными? Были ли его клыки такими же острыми? Мог ли его голос дрогнуть, произнося Кадгарово имя?             Пока ему удалось найти ответ лишь на один из этих вопросов. Оказалось, что имя, которое было совсем не култирасовским и означало «доверие» на куда более близком к земле языке, действительно могло рассыпаться, ударившись о демонические клыки. Иллидан прошипел его в очередной перепалке — прошипел, а потом снёс крыльями часть палатки и утащил вместе с собой одно из верёвочных перекрытий.             Кадгар видел, как они ругались. Видел со стороны — там, в будущем, где они делали это уже не в первый раз, и споры не должны были его удивить. Видят Наару, он умудрялся препираться с Иллиданом и тогда, когда тот всё ещё был узником пластины. Но теперь, когда полудемон выпрямлялся во весь рост и расправлял плечи, — крылья тоже добавляли аргументации — это было куда более невыносимо. Куда более раздражающе. Куда более... реально.             И Кадгар не имел ничего против реальности. В самом деле, выдуманные концепты за её гранью вызывали у него головную боль: он заглядывал в Изумрудный Сон всего раз в жизни, но этого опыта хватило ему на всю оставшуюся жизнь (как калдореи вообще выдерживали такую сенсорную перегрузку?). Эта реальность нахлынула на него почти так же неожиданно, как воды времени в зале с аберрацией под Сурамаром — а ведь он должен был быть к этому готов. Ему казалось, что после своего маленького приключения в будущем, полном новоиспечённых демонов, неожиданных союзников и темноты пополам со светом, он вообще ко всему готов. Но подготовиться к Иллидану Ярости Бури, как оказалось, было невозможно.             Даже если ты знал, как ощущаются его объятия и каковы на вкус его губы. На самом деле, это даже мешало.             Они ругались. Иллидан сверкал полным Скверны взглядом, сносил со стола кучу свитков, а Кадгар обречённо вздыхал и поднимал их — в его палатке всё равно царил вечный хаос. Подумаешь.             Они ругались по любому поводу — от строительства магической башни до рациона — и Кадгар никак не мог понять, почему всё равно...             ...почему Иллиданово рычание всё ещё пробирало до костей, почему так часто приходилось сдерживать улыбку, и почему он почти с нетерпением ждал очередного спора.             Или, наоборот, очень даже понимал.             Может, кто-то когда-то и был прав. Может, в спорах действительно рождалась истина.             (Хотя в их спорах рождалось пока только раздражение (хотя, признаться, какое-то неправильное). И несколько довольно креативных ругательств на калдорайском, которые Кадгар записывал и переводил с помощью тех иллидари, что не остались на северном окончании острова. Но и... что-то ещё. То, что щекотало уголки рта и норовилось вырваться наружу. Кадгар был уверен, что Иллидан не оценит, если он рассмеётся ему в лицо в ответ на очередное предложение по укреплению магических заслонов или переговорам с нагами).             Иногда, лёжа в палатке и всматриваясь в узоры на её потолке, Кадгар задумывался о том, что должно было случиться в их будущем. Что могло бы привести к... тому, к чему привело там. И не было ли ответом на этот вопрос пророчество о Воине Света, и вернувшиеся золотые глаза, и потеря равновесия, и всё остальное тоже.             Кадгар надеялся, что нет. Чем больше он думал об этом, тем меньше ему хотелось, чтобы этот Иллидан, его Иллидан, который, кажется, решил, что раздражать Кадгара — его хобби, лишился своих рогов, своего горящего пламенем взгляда и своих шрамов.             Иллидан был не только шрамами. Они не определяли его, но, выставленные напоказ, всякий раз напоминали о том, что с ним случилось. Чему он позволил случиться.             Может, он не скрывал их, чтобы напоминать об этом и самому себе тоже.             Кадгар мог бы предупредить его. Но, в самом деле, что он скажет? Признается в увиденном будущем? Неизбежно испортит настоящее, как проделывал со многим в своей жизни? Кадгару стоило бы почаще смотреться в зеркало, чтобы лишний раз вспоминать об ошибках, покрывающих его сединой и морщинами. Вот только теперь на кону стояло несоизмеримо большее, чем собственная молодость.             Кадгар сказал «нет» тому сплетённому из Скверны отражению Медива в Каражане... стоило ли ему ответить «да»? Принять силу врага для того, чтобы понять, как его победить? Стать на шаг ближе к тому Кадгару из будущего, которому не нужно было предаваться сомнениям. Для него всё уже случилось. И иногда Кадгар здешний ему завидовал. На долю секунды — а потом корил себя, выдыхая вместе с горьким смешком дурацкие мысли.             Мир заканчивался. У них не оставалось времени. Пророчество про Воина Света нависало над ними, подобно демоническим кораблям над Расколотым берегом, и они проигрывали, и они подбирались всё ближе к гробнице, и...             Кадгар просыпался с фантомным вкусом крови на губах и надеялся на то, что никогда больше не почувствует на себе золотого взгляда с вертикальными зрачками.

***

            Кадгар оказался не таким, каким ожидал его увидеть Иллидан.             То есть, конечно, он провёл с ним достаточно времени до Сурамара и успел узнать, что нынешний архимаг Даларана был упрямым, чересчур улыбчивым и оттого кажущимся беспечным, а также обладал ужасным чувством юмора. И тогда, когда его со всех сторон обнимала магическая пластина, Иллидану некуда было от него деться — оставалось только жалеть о том, что он не может расправить крылья и хорошенько шлёпнуть ими по Кадгаровому затылку. Или, может, демонстративно улететь в темнеющие небеса. (Тогда Иллидан скучал по крыльям, и это почему-то удивляло его больше всего).             Кадгар шутил так, словно где-то далеко у него была тайная семья с кучей детей — или, может, сиблингов, — на которых он и оттачивал своё чувство юмора. Иллидана терзали ужасные подозрения, что Кадгару категорически нельзя пересекаться с его братом, иначе Вселенная схлопнется безо всякого Легиона, от одной только ужасной возможности их совместных шуток. (Иллидан никогда бы не признался, что частенько растягивал губы в кривоватой улыбке, делая вид, что готов провалиться сквозь землю от очередной дурацкой шутки, но на самом деле они казались ему почти смешными). Может, ему стоило бы почаще бывать в северном лагере своих иллидари, потому что Кадгарово чувство юмора захватывало его, словно плесень — вот, он даже начал неуместно шутить про Легион.             Если уж юмор и должен быть оружием, то элегантным и смертельным, а не безвредным и громким.             Кадгар странно себя вёл — ещё страннее, чем стоило бы Хранителю, пытающемуся справиться с наступлением Легиона. Ещё страннее, чем архимаг, на плечи которого легло слишком много ответственности. И совсем уж непохоже на любого, кто когда-либо знакомился с Иллиданом.             Его сторонились. Ему поклонялись. Его боялись. Иногда над ним легонько подтрунивали — но лишь те, кто знал его чуть больше пары недель. Много больше пары недель.             Никто не ругался с ним с таким упоением, с каким жаждущий набрасывается на лесной ручей.             Если бы Иллидан говорил со своими иллидари чуть дольше, он, может, узнал бы, что Кадгар всегда задаёт слишком много вопросов. У его любопытства были все шансы стать тем, что таки сведёт его в могилу. Когда-нибудь.             С Иллиданом эти вопросы превращались в неловкую тишину. Но надо отдать ему должное: величайший охотник на демонов никогда не думал, что однажды у него спросят, какова на вкус Круговерть Пустоты. Ещё более бестактным вопросом было бы что-нибудь о Тиранде, но о ней знали... немногие. Она ведь была там, в Ночном шпиле Сурамара, и не удостоила его даже словом — а ведь прежде могла поставить его на место не только возражениями, но и взглядом. Совсем не таким, каким одарила в шпиле — долгим, почти оценивающим. Может, даже слегка виноватым...             Последнее снилось Иллидану в тех обрывках видений, которые Элуна вообще позволяла ему видеть. Сны его давно полнились дымом, пламенем и бесконечным космосом. Никакого покоя — только вечное движение вперёд, туда, где можно преградить путь Легиону, и будь, что будет.             Слухи о Воине Света казались Иллидану нелепыми. И с каждым днём становились всё нелепее, потому что Наару звенели, конечно, о том, что это он. Иллидан уже наслушался когда-то о собственной избранности. От него ждали величия с детства, и разве не сбылось это? Он велик, могуч и безбрежен. Он — совсем не то спасение, каким видели его под лунным сиянием десять тысяч лет назад. Золотой взгляд его выжжен навеки... и нельзя не признать, что это принесло Иллидану хоть какое-то облегчение.             Разговоры о Воине Света заставляли его снова чувствовать себя маленьким и беспомощным — плохим друидом и неумелым магом, тем, кто уже когда-то почти проиграл. Кто чуть не стал аватарой Саргераса, как прежний Хранитель когда-то.             Иллидан упомянул его в пылу очередной... не ссоры, пылкой дискуссии, потому что в конце они всегда приходили к чему-то новому, или неочевидному, или, наконец, полезному. Обычно споры Иллидана заканчивались полными снисхождения взглядами: от Малфуриона с его непоколебимым чувством морали, который был уверен, что братик до неё ещё просто не дорос; от Майев, которая была завёрнута в плотный саван своей глухой веры, и иногда даже от Тиранды, которая видела в его взглядах зерно, пусть и не думала, что из них вырастет что-то полезное. Кадгар смотрел на него как угодно, но не снисходительно, даже когда считал, что его предложения — та ещё дурость. Не глупость, а именно дурость — слишком опасная и, может, слишком неоправданная. За долгие тысячелетия своего существования Иллидан так и не научился терпению: он сошёл бы с ума в тюрьме под корнями Мирового Древа, если бы просто сидел на месте, погружённый в свои мысли. Иллидан напоминал ему, что жалеть себя — да и остальных тоже — некогда. Что они потеряли это право, когда небеса затянули зеленоватые тучи. Что Саргерас непременно воспользуется их слабостью, и они должны использовать любую возможность, выжимать любой ресурс.             Тогда глаза Кадгара сверкнули чем-то незнакомым — совсем точно не снисхождением. Чем-то опасным и чем-то обжигающим — таким, что даже обладатель огненного взгляда почувствовал, что ему хочется попятиться назад. Но не обжигающим, как ядовитое дыхание Легиона. В этом пламени хотелось сгореть.             — И что же случилось, когда ты сам воспользовался чужой слабостью? Когда бросил свои легионы вперёд? Чем всё закончилось, а, великий лорд иллидари?             Последнее слово Кадгар почти выплюнул, и Иллидан сделал шаг назад. Ему хотелось возразить — с клыков уже готово было сорваться «Ещё ничего не закончилось». «Мне помешали». «Если бы не...» Но слова застряли меж зубов и откатились обратно в горло. Иллидан цокнул копытом, сделал ещё шаг и зацепился рогами за развешанные меж палатками то ли монахами, то ли друидами (будь они неладны!) колокольчики. Те жалобно звякнули.             Кадгар поднял на них взгляд и замер. Не хмыкнул, не принялся даже распутывать попавшего в ловушку полудемона — в глазах его мелькнуло что-то, похожее на панику. Кадгар никогда не паниковал по-настоящему, и такими и должны были быть те, кто противостоит Легиону. Для паники времени у них тоже не было.             Прежде, чем Иллидан начал задумываться, не боится ли великий Хранитель колокольчиков, — или не поселился ли в нём один из тех неспокойных духов, которые боятся колокольного звона — тот покрепче сжал свой посох, отвернулся и практически сбежал прочь.             А Иллидану пришлось ещё несколько унизительных минут снимать с рогов колокольчики — вместе с подоспевшей ему на помощь пандаренкой, которая даже не стала раздумывать, стоит ли ей вообще приближаться к большому и страшному повелителю охотников на демонов.