Всмятку

— Элис, мы можем поговорить? — Мори скребётся в комнату дочери, что забаррикадировалась там, хлопнув дверью. Ответом ему служит тишина и потрескивание наушников — видимо, врубила музыку на всю, чтобы не дай бог не услышать попыток отца до неё достучаться. Пускай. Когда Мори спускается, Юкичи сидит на кухне, олицетворяя собой то ли несокрушимую скалу, то ли серое надгробие их дальнейшей совместной жизни. Ни то, ни другое Огаю решить ситуацию не поможет, и он разочарованно щёлкает чайником, обдумывая дальнейшие действия. — Она меня явно не примет, — роняет Фукудзава и вертит в руках свой айфон, который изначально был куплен, конечно, для Элис, но Мори такие подарки делать запретил: подкуп в разных формах не срабатывал уже раз пять и вызывал у дочери скорее отвращение к богатому любовнику отца, чем радость от подарков. Ни совместное времяпровождение, ни серьёзные разговоры о том, что папа не может быть всю жизнь одинок, воздействия не возымели. Элис продолжила ненавидеть нового мужчину в доме и шипеть кошкой, стоило тому показаться на горизонте. — Она не примет любого, — поясняет Мори и ставит две кружки на стол, садясь рядом. — Ей неважно, будет то мужчина или женщина, она считает предательством сам факт того, что я не держу целибат. — Ну, учитывая вашу историю… — начинает Юкичи, но осекается под острым, как хирургический скальпель, взглядом тёмных глаз. — Послушай, я же не говорю, что нам надо расстаться. Просто, наверное, лучше её не раздражать и… — …и трахаться украдкой в машине, — зло бросает Огай и утыкается в чашку. Настроения выбирать выражения нет — слышал бы защищающий Элис Юкичи то, какими словами она его описывала накануне. — Мы с тобой вместе уже два года, и продолжать ныкаться по отелям и твоей квартире, когда у меня дом, уже просто смешно, — он наблюдает за кружащимися на дне чашки чаинками и смягчается, сдувается, понимая, что не прав тоже. — Наверное, стоило ей сразу рассказывать, что я хожу на свидания, тогда ты бы не стал для неё таким шоком. Фукудзава молчит. Это не его семья и не его дом, он здесь всё ещё гость, каким бы близким человеком ни стал для Мори. Права лезть с советами, а тем более воспитывать чужого ребёнка, у него нет. — Всё как-нибудь образуется, — обещает он, целуя острое плечо, и сам искренне в это верит. Вера пропадает, когда он стоит в коридоре госпиталя, прижимая к себе ревущую Элис у дверей операционной. На скользкой дороге, покрытой тонким осенним льдом, грузовик не справился с управлением. Маленькая легковушка, которой не повезло быть рядом — теперь одиноко лежит на обочине всмятку. Мори из неё вырезали в бессознательном состоянии, с раздробленным, кажется, всем, и кровопотерей такой степени, что врачи честно сказали: мы попытаемся. Девочка засыпает, привалившись к его плечу, спустя четыре часа нахождения в больнице. Лампочка над операционной ещё горит — это Юкичи замечает, когда двери в коридор периодически распахиваются, пропуская персонал из закрытой зоны. Чтобы не отдаваться тревожным мыслям, он представляет, как постепенно собирают Мори: пересобрали ногу, вторую, соединили самые большие кости руки, восстановили двигательную функцию в локте, долили ещё крови. Картинка, не имеющая ничего общего с реальностью, радует своей простотой и логичностью и заставляет верить, что именно так всё и происходит в далёкой операционной. — Почему не уезжаешь? — напряжённо уточняет Элис, проснувшись от глубокого сна. Операция идёт девятый час. — Вероятно, ты мне не веришь, — Фукудзава вздыхает, бросая взгляд на заветную лампочку, — но я его очень люблю. И пробуду здесь столько, сколько потребуется, чтобы его увидеть. Он ещё зачем-то показывает пластырь на предплечье — вызвался сдавать кровь, чтобы восполнить то, что ушло на Огая. Никто, конечно, его до этого не допустил, но кровь на исследование всё-таки взяли — мало ли, не откажется от решения, когда всё закончится. Элис, конечно, не верит. Поэтому очень удивляется, когда Юкичи возвращается вскоре после того, как вышел из госпиталя — забрать от курьера нормальную еду. — Хер ты от меня избавишься, — бубнит он и без аппетита протыкает вилкой салат. — Если он проснётся, а ты опять похудела, плохо будет обоим. Так что поешь хотя бы что-то, пожалуйста. Она ест. Не потому, что ей жалко хахаля папы, а потому, что это помогает думать о том, что тот скоро очнётся. «Скоро» растягивается на несколько дней, которые одновременно и хороши, и плохи, потому что перемежаются шахматной доской из новостей. Жив и имеет шансы восстановиться. Вероятно, не сможет ходить. Лицо не пострадало, мозг тоже в порядке. Возможно, ложку теперь будет держать другой рукой. Элис больше не плачет. В её телефоне Юкичи замечает сайты с оборудованием для маломобильных людей. Вместо удручающих картинок он показывает ей своего кота — огромный мейн-кун, чёрный, как ночь, напоминает девочке отца, и впервые за несколько дней она хихикает над тем, как эта махина носится по дому за красной точкой. — Он так бегает за кофеваркой, когда опаздывает, — Элис роняет на экран горячие слёзы и утыкается в чужое плечо, обессиленная, потускневшая. Её длинные светлые волосы, обычно гладко уложенные, торчат из небрежной косы, заплетённой по принципу «не мешает, и ладно». Мори показывал древнее фото со своей бывшей женой — копия дочери. Ушедшая искать лучшей жизни, когда Элис была в достаточно осознанном возрасте, чтобы возненавидеть всех, кто возникает рядом с отцом. — Кота тоже хочешь перевезти? — Хочу, конечно. Он мой друг. Я его никому не отдам, — Юкичи удивляется вопросу с очевидным ответом и только потом понимает, что то была проверка на вшивость: человек, способный предать животное, хорошим считаться не может. Особенно в глазах девочки, состоящей в каком-то школьном клубе по помощи приютам. Ложку Мори держать первое время и впрямь не может. Он вообще ничего не может, кроме как слабо улыбаться и подкручивать дозу обезболивающего в капельнице, потому что забинтованные и загипсованные конечности адски болят. — Я теперь склеенная ваза, — шутит он, но внимательные глаза замечают накинутый на дочь пиджак, размером в два раза больше нужного и явно снятый с чужого плеча. — Мне понадобилось сходить на тот свет, чтобы вы перестали друг на друга шипеть. Элис дуется и едва останавливает себя от того, чтобы вдарить по загипсованной руке. Юкичи не уточняет, что он-то ни на кого не шипел. Зато шипит первое время на всех троих пушистый страж ночи Рампо, в чьих зелёных глазах теплится удовольствие, когда его в шесть рук гладят под рождественской ёлкой.