Мистер Большерот

В детстве мы с семьей как по реке плыли — то тут, то там. Постоянно переезжали, оседали ненадолго. В восемь лет наконец-то в Род-Айленде приземлились, и жили там до самой учебы в Колорадо-Спрингс. Большинство воспоминаний, конечно, из Род-Айленда, но где-то в глубине мозга, как в пыльном чердаке, валяются кусочки из тех мест, где мы раньше жили. Большинство этих воспоминаний — туманные, ненужные мелочи. Догоняю какого-то пацана на заднем дворе дома в Северной Каролине, пытаюсь соорудить плот, чтобы сплавиться по ручью, за домом, который мы снимали в Пенсильвании, ну и так далее. Но есть один ящик с воспоминаниями — с кристальной ясностью, как будто вчера произошло. Часто думаю, может, это просто яркие сны, порожденные той долгой болезнью, той весной, но в душе знаю — все по-настоящему. Тогда мы жили в доме за городом, в Нью-Вайнярде, штат Мэн, где всего-то 643 человека. Дом был огромный, особенно для нашей семьи из трёх человек. Было куча комнат, которые я за пять месяцев жизни и не обошёл. В общем, много места пропадало зря, но других домов в продаже тогда не было, по крайней мере, в часе езды от работы отца. На следующий день после моего пятого дня рождения (на который пришли только родители) я заболел. Доктор сказал, что у меня мононуклеоз, и это означало никаких активных игр и еще три недели сильного жара. Пролежать в постели именно тогда было просто ужасно — мы уже упаковывали вещи для переезда в Пенсильванию, большая часть моих вещей уже была в коробках, комната стояла пустая. Мама несколько раз в день приносила мне имбирный эль и книжки, они стали моим главным развлечением на следующие пару недель. Скука пряталась за углом, готовая вылезти наружу и сделать мое несчастье еще сильнее. Не помню точно, как я встретил Мистера Широкорота. По-моему, это было где-то через неделю после того, как мне поставили диагноз. Первое, что я помню, это как спросил его, есть ли у него имя. Он сказал, что я могу звать его Мистер Широкорот, потому что у него большой рот. На самом деле, все у него было крупнее по сравнению с его телом — голова, глаза, кривые уши, но рот был самым большим. "Ты немного похож на Фёрби," — сказал я, когда он рассматривал одну из моих книжек. Мистер Широкорот остановился и посмотрел на меня с недоумением. "Фёрби? Что такое Фёрби?" — спросил он. Я пожал плечами. "Ну… игрушка такая. Маленький робот с большими ушами. Его можно гладить и кормить, почти как настоящего питомца." "Понятно," — Мистер Широкорот продолжил свое занятие: "Тебе такой не нужен. Они искусственные, не такие, как настоящие друзья." Помню, как Мистер Широкорот исчезал всякий раз, когда мама заходила проверить, как я себя чувствую. "Я прячусь под твоей кроватью," — объяснил он потом: "Я не хочу, чтобы твои родители видели меня, потому что боюсь, они запретят нам играть." Хотя в первое время мы особо и не играли. Мистер Широкорот просто разглядывал мои книжки, завороженный историями и картинками. На третье или четвертое утро после нашей встречи он встретил меня с широкой улыбкой на лице. "Я придумал игру, в которую мы можем поиграть," — сказал он. "Нам нужно подождать, пока твоя мама не заглянет к тебе, потому что она не должна видеть, как мы играем. Это секрет." После того, как мама, как обычно, принесла пару книжек и газировку, Мистер Широкорот выскользнул из-под кровати и потянул меня за руку. "Мы пойдём в комнату в конце коридора," — сказал он. Сначала я отказался, потому что родители запретили мне вставать с кровати без их разрешения, но Мистер Широкорот упорствовал, пока я не сдался. В той комнате не было ни мебели, ни обоев. Единственное, что ее выделяло — окно напротив двери. Мистер Широкорот бросился к окну и с силой распахнул его. Потом жестом позвал меня подойти и посмотреть на землю внизу. Мы были на втором этаже, но дом стоял на холме, так что высота явно превышала высоту двухэтажного строения. "Я люблю играть здесь," — объяснил Мистер Широкорот. "Я представляю, что под этим окном большой мягкий батут, и я прыгаю на нем. Если ты хорошо постараешься, то подпрыгнешь обратно вверх, как пушинка. Я хочу, чтобы ты попробовал." Мне было пять лет, и я болел, так что едва ли капля скепсиса промелькнула в моих мыслях, когда я посмотрел вниз и оценил ситуацию. "Довольно высоко падать," — сказал я. "Но это же часть веселья. Не было бы весело, если бы падать было совсем невысоко. В таком случае можно было бы просто прыгать на настоящем батуте." Я немного поразмышлял, представляя, как падаю в пустоту, а потом отскакиваю обратно к окну, оттолкнувшись от чего-то невидимого человеческому глазу. Но реалист во мне одержал победу. "Может, в другой раз," — сказал я, — "не уверен, хватит ли у меня воображения. Я могу пострадать." Лицо Мистера Широкорота исказилось в гримасе, но только на мгновение. Гнев сменился разочарованием. "Как скажешь," — сказал он. Он провел остаток дня под моей кроватью, тихий, как мышь. Следующим утром Мистер Широкорот пришел с маленькой коробкой в руках. "Я хочу научить тебя жонглировать," — сказал он. "Вот тебе кое-что, чтобы потренироваться, прежде чем я начну давать тебе уроки". Я заглянул в коробку. Она была полна ножей. "Мои родители меня убьют!" — закричал я в ужасе от того, что Мистер Широкорот принес в мою комнату ножи — предметы, которых мои родители никогда не позволили бы мне даже трогать. "Меня отшлепают и запрут на год!" Широкорот было открыл рот, нахмурился. "С этими прикольно жонглировать. Хочешь попробовать?" Я отодвинул коробку. "Не могу, меня ругать будут. Ножи — это не игрушки, ими в воздух кидать нельзя." Широкорот ещё сильнее нахмурился, даже злиться начал. Взял коробку с ножами и залез под мою кровать. И сидел там весь день. Я задумался, как часто он там вообще сидит. С тех пор я плохо спать стал. Широкорот часто будил меня по ночам. Говорил, что под окном поставил настоящий батут, большой, который в темноте не видно. Я всегда отказывался и пытался уснуть, но Широкорот не унимался. Иногда он сидел рядом до самого утра и уговаривал меня прыгнуть. С ним больше не было весело. Однажды утром мама подошла ко мне и сказала, что теперь я могу гулять на улице. Свежий воздух мне пойдёт на пользу, сказала она, особенно после того, как я так долго сидел в комнате. Я был так рад! Быстро надел кроссовки и выбежал на задний двор, мечтая почувствовать солнце на лице. Широкорот уже ждал меня. "Я хочу тебе кое-что показать", — сказал он. Я, наверное, странно на него посмотрел, потому что он добавил: "Это безопасно, обещаю." Я пошёл за ним к началу оленьей тропы, которая проходила через лес за домом. "Это очень важная тропа," — объяснил он, — "у меня было много друзей твоего возраста. Когда они были готовы, я водил их по этой тропе, к особенному месту. Ты пока не готов, но надеюсь, когда-нибудь я смогу тебя туда привести." Я вернулся в дом, размышляя, что же за место находится за этой тропой. Через две недели после встречи с Широкоротом, последнюю партию вещей загрузили в грузовик. Я сидел рядом с папой в кабине, готовясь к долгой дороге в Пенсильванию. Хотел было сказать Широкорту, что мы уезжаем, но даже в свои пять лет я начал подозревать, что его намерения не такие уж благородные, как он говорил. Поэтому решил промолчать. В четыре утра мы уже были в машине. Папа надеялся добраться до Пенсильвании к обеду следующего дня, заправившись кофе и энергетиками. Он был похож на бегуна, готового к марафону, а не на человека, который собирается два дня провести за рулем. "Слишком рано?" — спросил он. Я кивнул и прислонился головой к окну, надеясь поспать, пока не взойдет солнце. Папа положил руку мне на плечо. "Это последний переезд, сынок, обещаю. Я знаю, что тебе тяжело, ты ведь болел. Как только папа получит повышение, мы осядем, и ты заведешь друзей." Я открыл глаза, когда мы выезжали из двора. В окне моей комнаты я увидел силуэт Широкорота. Он стоял неподвижно, пока мы не свернули на главную дорогу. Он помахал нам на прощание, держа в руке нож для стейка. Я не ответил. Годы спустя я вернулся в Нью-Вайнярд. На месте нашего дома была только пустая площадка — дом сгорел через несколько лет после нашего переезда. Из любопытства я пошел по оленьей тропе, которую мне показал Широкорот. Где-то в глубине души я ожидал, что он выскочит из-за дерева и напугает меня до смерти, но я чувствовал, что Широкорот исчез, как будто был привязан к дому, которого больше не было. Тропа привела меня к кладбищу в Нью-Вайнярде. Я заметил, что на многих надгробиях были имена детей...