cosmic

      

“В своих исследованиях они сталкивались с жизнью во многих формах и наблюдали за ходом эволюции в тысячах миров. Они видели, как часто первые слабые искры разума вспыхивали и гасли в космической ночи.

      

И поскольку во всей Галактике они не нашли ничего более ценного, чем Разум, они повсюду поощряли его зарождение. Они стали фермерами на звездных полях; они сеяли, а иногда и собирали урожай.

      

И иногда, бесстрастно, им приходилось пропалывать.”

—Артур Кларк, 3001: Последняя Одиссея, пролог

      

      

Дэйв всё ещё здесь. Нет. Или он не здесь? Он там. Точно там. Но можно ли многие миллионы световых лет от Земли назвать «там»? Обозначение пространства неуместно, потому что тут оно искажается, ведь, когда начинаешь его понимать, оно убегает из-под пальцев как мелкие морские рыбки, присосавшиеся к буне. Что для Дэйва теперь значит время, когда он больше не человек? Время – просто безделушка для Дитя Звёзд – избранного кем-то могущественным, чьё покровительство одновременно является и стальными зажимами, и нежными объятиями матери. При этом за Боуменом постоянно наблюдают Перворожденные своими глазами-космическими телами и фееричными туманностями. Наблюдают за искусственным рождением одного из Них, которому необходимо окончательно сбросить старую оболочку, чтобы эволюционировать по щечку пальцев в нечто более ценное, чем просто животное с далёкой планеты. В принципе, для таких наблюдателей эволюция и есть щелчок пальцами. Он не просто животное. Он -- Дэйв Боумен. Посланник из эфемерного мира, продукт трепетного взращивания интеллекта; словно культиваторы эта могущественная раса занималась селекцией приспособленности к мысли у каждого живого организма во Вселенной. Дэйв маленький, слишком человечный, но по сравнению с его сородичами – самый машиноподобный. Как раз то, что нужно. Вскоре он предстанет в новом, пусть визуально ничем не отличающемся от прежнего, виде, но что-то в нём точно поменяется. Он оставит свою бренную материальность и станет чистым сгустком энергии, невосприимчивым к любым повреждениям, болезням. Человеческое тело слишком непрактично, почему бы тогда не избавиться от него? Теперь таких Дэйвов слишком много, по каждому на микромиг, которые объединяются в дни, месяцы, года, десятилетия… Сколько же Дэйв здесь пробыл? Это не имеет значения. Киноплёнку времени показывают со скоростью уж точно больше двадцати четырёх кадров в секунду, она бежит слишком быстро к неумолимому концу. Он ждёт того самого последнего момента, когда медленно пропускающее удары сердце будет останавливаться, а жизнь – угасать слабым угольком. Когда его ненужное тело отдаст своё последнее тепло в эту комфортной температуры комнату, которая стала и пристанищем, и изолятором. Но это только пока. Потому что момент смерти уже близок – он дышит предштормовым ветерком в шею, но не собирается переходить в бурю – лишь в леденящий всё тело холод, от которого немощные руки будут трястись ещё больше. Только избавившись от старого можно приобрести новое. Дэйв умрёт везде, в каждом моменте своего существования, кроме памяти жителей Земли. Но зачем ему Земля, когда есть сотни других планет? Он ждёт, его терпения и размеренности, полного спокойствия и уравновешенности хватит на многие-многие вечности. Он тает, загибается, но с великой уверенностью, что смерть – не конец. В его случае. Монолит. Прямой посланник Перворожденных. Он представляется человеку в полной своей силе и материальности, чтобы потом исчезнуть, как исчезнет и старый, физический Дэйв. Теперь тут место новому доброму и созидательному всемогущему существу, которое продолжит дело своих «родителей». Они тщательно подготовили среду для его развития в нечто большее, удалив Дэйва везде. Время – пространство для них, пространство – время. Тело обмякает. Бессознательно лежит тряпочкой на кровати, но теперь настал самый момент для возрождения из пепла, величайшему акту творчества, когда исходное хуже созданного. Сравнения в этом случае – издевательство, но ими нельзя пренебрегать, они являются связующей нитью между божеством и человеком. Здесь теперь не Дэйв, а Дитя Звёзд, но, можно сказать, что и он всё ещё тут. И всё также обозначение точки в пространстве неуместно. Ещё больше, ведь он сейчас может быть одновременно и на заброшенном «Дискавери», и в одном из созвездий Андромеды, в сотнях килопарсеках. Он режет это измерение как тёплое масло ножом, помеха в виде многих тысяч световых лет – тюль на окне, шёлковые платки, которые можно отодвинуть лёгкими движениями рук. Бесконечность стала его домом, постоянство времени – спутником жизни. Он, с вымышленным стеклорезом в руке, бережно разделяет время как капризное зеркало на кадры, но не плоские, а полностью представляющие собой всю необъятную кофейную гущу космоса. Пусть он и не может попасть в будущее или в прошлое, но он способен из одной галактики заглянуть в неясные контуры другой, и тогда он посмотрит в историю, на века назад. Свет, который преломляется в хрусталике двигался миллионы лет, чтобы достичь своей цели. Хотя, цели у него нет, он просто уверенно заявляет о присутствии в пространстве чего бы то ни было. А у Дэйва нет глаз, вернее, они ему не нужны. Он, также, как представитель неземной расы, к которой отныне принадлежит, был сделан из плоти и крови, чтобы потом превратиться в энергетическое существо и слиться воедино с бортовым компьютером. Скоро произойдёт что-то чудесное – то, к чему причастен Дэйв.