О прогулках, стихах и немного о любви

Дима вышел из главного отдела полиции Санкт-Петербурга, остановился, пройдя мимо главных ворот, прикрыл глаза, втягивая прохладный вечерний воздух, и расслабил плечи. Сегодня Фёдор Иванович заставил его уйти с работы на час раньше из-за его постоянных переработок, дал побольше времени отдохнуть. Они с Игорем только вчера поймали опасную группировку, потратив на её поиски несколько недель. Дима чувствовал себя вымотанным, и сегодняшний день прошёл на автомате, адреналин в крови схлынул, и он, спустя сутки, чувствовал лишь усталость. Дело раскрыто, последние отчёты заполнены и сданы, и он свободен, как птица в полёте. В Петербурге стояли белые ночи, и домой совершенно не хотелось, и Дима, окидывая взглядом улицы, тихо направился к метро, быстро отправив короткое сообщение. Мысли в его голове не жужжали, как пчёлы, но мягко текли, как спокойный ручей, пробегая по разным моментам дня, скользя по встречным прохожим. Дорога не заняла много времени, и вот он уже шагал в сторону парка Есенина. Секунду помедлив, он завернул в ближайший магазин, прежде чем продолжить свой путь. Дима легко улыбался, болтая полиэтиленовым пакетом с перловкой в руке. Внезапный порыв ветра заставил его придержать козырёк кепки, чтобы та не улетела – Дима переоделся в простую одежду ещё в участке и нёс с собой рюкзак с рабочей одеждой и всякой мелочёвкой – всегда наготове, всё необходимое с собой. Он прошёл парк насквозь, изредка по пути попадались парочки, семьи с громко смеющимися и резвящимися детьми, но в основном его окружали лишь тихие звуки природы. Дима подошёл к небольшому озеру, где плавала пара уток. Недалеко стояли пустые скамейки. Дима оказался совсем один у озера. Пройдясь по берегу, он устроился на траве у небольшого выступа, свесив ноги к воде, снял рюкзак и откинул его за спину. Пока Дима развязывал пакет, его телефон пиликнул, оповещая о новом сообщении. Он нежно улыбнулся. Кинув горсть крупы птицам, Дима потянулся к телефону, но не успел он разблокировать экран, как на его плечи опустились тёплые руки. – Привет, – Дима запрокинул голову вверх и встретился со взглядом внимательных карих глаз. – Hallo, mijn lieveling. – Август мягко глядел на него, любуясь. Несколько секунд они смотрели друг на друга в таком положении. Август бережно снял с Димы кепку, которая забавно примяла его волосы и, сжимая её пальцами, наклонился ближе, разорвав зрительный контакт, поцеловал Диму в лоб – лёгкое касание было едва заметным, но чувственным. По спине Димы пробежали мурашки, он ощутил лёгкую волну тока, прошедшую от места прикосновения губ по всему телу. Август чуть отстранился, но продолжил всматриваться в перевёрнутое лицо Димы так близко, изучая его, словно никогда прежде не видел. Дима поймал его скользящий взгляд и замедленно поднял ладонь, кладя её поверх свободной руки Августа, которая продолжала уверенно лежать на его плече. Дима неосознанно выводил круги кончиками пальцев на тыльной стороне ладони другого. – Присядешь рядом? – прервал он молчание. Август склонил голову, взглянул на пустое пространство рядом с Димой – густая трава не давала ему уверенности, что здесь не грязно, но всё же он оторвался от Димы, в последний раз скользнув по его плечам, и грациозно, как это может только он, сел рядом с ним, также свесив ноги вниз, ближе к воде, продолжая вертеть кепку Димы в руке. Только сейчас Дима обратил внимание на то, что Август рядом с ним впервые оказался в обычной, домашней одежде, а не в дорогом костюме, какие он надевал на их свидания, на рабочие встречи и, казалось, носил даже дома. Оказалось, что нет. Дима не смог сдержать солнечную улыбку и в конце концов даже рассмеялся, и это был такой по-детски чистый смех, что Август не сразу спросил, в чём его причина. – Что тебя так рассмешило, Dima? – Да так, просто непривычно видеть тебя таким… домашним, – всё ещё продолжая улыбаться, он махнул рукой, указывая на его наряд. Простая бежевая футболка и тёмные джинсы, а не брюки, несомненно, были дорогими и сшитыми на заказ, но от этого менее родным Август не выглядел. – Хм, well, ты спросил, не свободен ли я и могу ли составить тебе компанию в парке, я подумал, что это подходящая одежда. – Да, ты определённо прав. Я не имел в виду ничего такого, – Дима беспокойно нахмурился, – просто впервые вижу тебя не в костюме. Август изогнул бровь и губы растянулись в слабой усмешке, словно он хотел что-то сказать, но передумал, уходя от темы. – Это цветы у тебя на рубашке? – спросил Август, и это заставило Диму опустить глаза вниз – на рубашке действительно словно распустились цветы. В этот момент Август наклонился к Диме и, мазнув по щеке, накрыл его губы своими. Дима замер от неожиданности, но через секунду ответил на поцелуй, прерывисто выдыхая, и подался вперёд. Август скользнул рукой к его щеке, и Дима почти чувствовал ток на кончиках его пальцев. Он сжал край чужой футболки, не осознавая этого действия, желая оказаться ещё ближе, иметь больше точек соприкосновения. Через вечность, которая показалась мгновением, они оторвались друг от друга, тяжело дыша, но не отстранились. Дима скользнул рукой выше, поправил сбившиеся пряди Августа и обхватил рукой его затылок, заставляя их соприкоснуться лбами. Они смотрели друг на друга, восстанавливая дыхание, держась друг за друга, и не было в мире силы, способной оторвать одного от другого. Август мягко поцеловал Диму в кончик носа, заставив его чуть сощуриться в умилении, и нехотя отстранился, напоследок очертив большим пальцем контур его лица. – Воу. Это было… неожиданно, – мечтательно улыбнулся Дима, всё ещё обескураженный. – Понравилось? – Несомненно. Дима повернулся к озеру, в котором отражалось вечернее Солнце. – Димос`ка, я, конечно, рад быть с тобой в любом месте, но почему именно здес`? Август также повернулся к глади озера, становясь к Диме ещё ближе, касаясь его плеча своим. – Ну… я как-то говорил, что хотел бы устроить для тебя свидание сам, не только ведь нам в шикарных ресторанах или на вертолёте, как в последний раз, проводить время. – Вспомнив их последнее свидание его зрачки расширились и кончики ушей порозовели, Август же, поглядывая на него, горделиво расправил плечи, наслаждаясь такой реакцией. – Хотел показать тебе то, что близко мне. Прости, я совсем не подготовился, всё получилось так спонтанно, я даже не придумал ничего, просто… просто захотел покормить уток. С тобой. – Всё в порядке, Mijn vonk. Так значит, у нас svidaniye? – с мягким акцентом лукаво поинтересовался он. – Разумеется, – Дима шутливо толкнул его плечом, с наигранным возмущением глядя на него, но его выдавали глаза, искрящиеся радостью. Дима завозился с пакетиком, который в какой-то момент выпал из рук, пока Август как мог наслаждался обществом своего lieverd. Сосредоточенно развязывая непонятно откуда взявшийся узел, Дима почувствовал, как на его голове оказалась кепка козырьком назад. Он вопросительно посмотрел на Августа, заправляющего сбитые пряди с его лба под кепку, чтобы те не мешали. – Это чтобы голову не napeklo. – Солнце клонится к закату, не волнуйся, я не получу солнечный удар, – с нежностью ответил Дима. – Ты говорил, что сейчас белые ночи, так что пусть будет. Думаю, мне тоже нужна кепка, чтобы не получить солнечный удар, глядя на mijn zonneschijn, – серьёзно заявил он. Дима стянул с себя кепку и нацепил на Августа, сдерживая смех. Давно он не был так по-детски счастлив, как с ним. Тот же, в свою очередь, только поправил её, не скрывая своего довольства тем, что Дима отдал (пусть на время) ему свою кепку. Она не была дорогой или необычной – простая тёмно-зелёная кепка с логотипом бренда, – но она была особенной, потому что это Димина кепка, и она ему нравилась. А значит, и Августу тоже. – Держи, – Дима вручил ему уже потрёпанный пакет. Август смотрел на предмет в своих руках непонимающе, и Дима, закатив глаза, пояснил, – будем кормить уток! Август согласно хмыкнул и, взяв горсть, изящным движением отправил её в полёт к воде. Он всё делает чертовски идеально, – умиротворённо думал Дима, повторяя его действие. Прилетело ещё несколько уток, они собрались совсем рядом с берегом, где сидели двое мужчин, и стали клевать зёрна. Они сидели в тишине, слушая природу и дыхание друг друга. В какой-то момент Дима положил голову на плечо Августа и тихо заговорил. – Знаешь, в детстве я особенно любил это парк. И сейчас люблю. Он лишь несколько лет назад стал парком имени Есенина – это наш поэт, – и я сразу привык к этому. Я как раз в институт поступал, и, приезжая на каникулы домой, любил по вечерам читать тут стихи. – Август слушал его, не перебивая. – Я был романтичным человеком тогда, – Август улыбнулся, склонил голову и уткнулся в макушку Димы, целуя. И сейчас романтичный, – не посмел сказать он вслух. – Мечтал, что влюблюсь, буду читать своей девушке стихи где-то в глубине парка, мы, такие молодые, вдохновенные и влюблённые. Но у меня никого не было. Все они были хорошими людьми, но никому из них мне не хотелось читать стихи. Август глубоко вдохнул запах любимого Диминого шампуня, в последний раз поцеловав его в макушку, и отстранился, чтобы заглянуть ему в глаза, заставляя того также поднять голову. Дима взглянул на Августа, не привыкший к нему в своей кепке, которая добавляла ему несуразности и снимала маску главы оружейной империи. Сейчас перед ним был просто Август, а не Август ван дер Хольт – хотя Дима любил его в любом образе. Эта мысль заставила его лёгкую улыбку дрогнуть. – Ты печален? – Август взволнованно нахмурился, пытаясь понять настроение своего geliefde. – М-м? Вовсе нет. – Дима потянулся к его руке и сцепил свои пальцы вокруг его ладони в замок, прижимая к сердцу. – Милый мой, ты у меня в груди. Сейчас я чувствую, что впервые хочу кому-то прочитать стихи. Нет, не «кому-то», – покачал он головой. – Тебе. Дима смотрел на него с такой искренней теплотой, что Август не выдержал и снова поцеловал его. Поцелуй был коротким, но очень нежным, задумчивым, они оба чувствовали, как другой трепещет рядом с ним от такой близости. Этого было слишком много – этого было слишком недостаточно. – Я мечтаю послушать, как ты читаешь стихи, mijn leven, – выдохнул он ему в губы. Дима заискрился от счастья и упёрся рукой в траву за Августом, удерживая себя, и почти прижался к нему всей грудью, для удобства закинув ногу тому на бедро. Но вместо того, чтобы оказаться напротив его лица, он склонил голову чуть в сторону, едва касаясь губами уха Августа. Он почувствовал, как по позвоночнику прошёл разряд тока, и прерывисто выдохнул, рефлекторно обхватив Диму руками вокруг талии, захватив его в кольцо своих рук, предлагая ему себя как опору. Одна из уток возмущённо крякнула в ожидании корма и, не дождавшись, уплыла в другую сторону. Но они не слышали ничего, кроме друг друга. Дима тихо шептал Августу на ухо: – Ну, целуй меня, целуй, Хоть до крови, хоть до боли. Не в ладу с холодной волей Кипяток сердечных струй. Август не понимал всех слов, что сбивчиво шептал ему Дима, но внял его просьбе, поймав сладкие от поэзии губы своими. Он срывал с его губ каждое слово, и это была чистая поэзия – их танец вокруг друг друга, поддразнивание и одаривание нежностью. Сердце Августа отозвалось в ответ на чувство Димы, и он не мог ему возразить, зашептав, как молитву: – Oh! might I kiss those eyes of fire, A million scarce would quench desire; Still would I steep my lips in bliss, And dwell an age on every kiss; (О, только б огонь этих глаз целовать Я тысячи раз не устал бы желать. Всегда погружать мои губы в их свет — В одном поцелуе прошло бы сто лет). Дима смотрел на него, заворожённый, и не мог поверить, что ему тоже могут читать стихи. Каждый из них не столько понимал, сколько чувствовал то, что хочет передать другой. В конце концов, Август расслабился и хотел уткнуться лбом в грудь Димы, но ему помешал козырёк кепки. Недовольно заворчав, Дима стянул её с него и откинул на траву, после чего Август всё-таки спрятал лицо где-то в Диминой рубашке, продолжая держать его в кольце рук, обнимая. Они удерживали друг друга, не давая упасть. Метрах в двадцати от них прошла бабушка с внуком, восторженно что-то лепечущем, но они не обратили внимания на двух людей у берега озера, тесно прижимающихся друг к другу. Казалось, двое мужчин находились не здесь, вне мира. Как они не видели ничего, кроме друг друга, так и мир отвернулся в сторону, оставляя их наедине, словно они стали частью природы, слившись с ней. И в общей песне природы тихим напевом раздавались сокровенные слова. – Ты светишь августом и рожью И наполняешь тишь полей Такой рыдалистою дрожью Неотлетевших журавлей. Дима негромко декламировал отрывки стихотворений Есенина, Август чувствовал вибрацию его голоса в груди, расслабляясь в тёплых объятиях. И всё казалось таким правильным. Каждое слово скрывало в себе целый мир, яркий и обжигающий своей искренностью. Но за всеми этими словами скрывалось одно единственное, невысказанное, невыразимое – то, что они пока не могут сказать напрямую, скрывая это за огнём поэзии. Их покой прервал раздражающий звонок. Август с неохотой оторвался от Димы, лёгким движением доставая телефон. Дима увидел, как он нахмурился, глядя на имя звонившего, но всё же ответил. Хольт быстро перестроился и заговорил по-деловому – на первый взгляд ни осталось и следа от того милого и домашнего Августа, каким был он всего минуту назад в руках Димы, однако ни властный голос, ни напрягшиеся плечи и острый взгляд не могли заставить Диму перестать видеть мягко сведённые брови, поправление сбившейся чёлки и дёргание за пряди – дурацкая привычка, – а также то, что Август продолжил касаться Димы, вернув свою руку на его и выводя на ней разные узоры пальцами. Как кто-то для успокоения или сосредоточенности ручкой в блокноте рисует треугольники, кружки и разные абстракции, так и Август держался за Диму, успокаиваясь им. В диалог на английском Дима не вслушивался, вместо этого задумчиво разглядывая родное выражение лица. Август сбросил звонок и, громко втянув воздух через нос и потерев переносицу, обратился к Диме. – Думаю, мне нужно будет уехать. Дима только согласно кивнул и поднялся на ноги, подбирая пакет с остатками корма. Он протянул свободную руку Августу, тот со сложным выражением посмотрел на неё, но принял, поднимаясь. Ноги от долгого сидячего положения онемели, и он покачнулся в сторону Димы, удерживаясь за счёт его руки. – Я тогда тоже домой пойду, – Дима скользнул рукой к его запястью, не отпуская. – Нет, я не это имел в виду. Мне нужно уехать не домой. Через пару часов подготовят самолёт до Японии. Не уверен, сколько времени займёт улаж`ивание возникших трудностей, – Август открыто смотрел Диме в глаза, виновато нахмурившись. Дима же понимающе кивнул, расслабляясь. Он знал, что это важно, и работа Августа отнимает много времени и сил. И это не выбор Димы, не его решение, и он совершенно точно не может протестовать или чувствовать обиду. Всё было в порядке. Это жизнь, и в ней не всегда всё идёт так, как мы того хотим. И всё же Август был расстроен тем, что ему придётся уехать, впервые с начала их отношений несколько недель назад. У них было несколько свиданий и даже встреча в отеле Августа, где он расхаживал в одном халате на нижнее бельё, чем очень смущал Диму (да, в халате он его видел, а таким домашним, как сегодня, ещё ни разу). У них всё было впереди, и это лишь один из многих моментов, когда они продолжительное время не будут видеться. И Дима это спокойно принимал, в отличие от Августа. Он разрывался между желанием быть достойным наследником своего отца, заслужить его уважение и гордость, как сын, быть идеальным главой компании и желанием отдаться моменту и наслаждаться близостью с другим человеком – ведь впервые за долгое время, возможно, за всю жизнь, он по-настоящему влюбился, это было не обольщение, это было глубокое, трепетное, растущее внутри него чувство. Никакими цветами, никакими богатствами и дорогим ухаживанием, красивым, но бездушным, от него нельзя было откупиться. Оно буквально выжигало, убивало его, но вся суть заключалась в том, что он хотел этого. Это стоило того, чтобы сгореть в пламени чувств. Только Дима бы ему этого не позволил. И это меняло всё, это ставило на место все его метания, успокаивало, придавало ту силу и уверенность, какая может быть только у любящего и любимого человека. Поэтому он и хотел сгореть – потому что ему бы никогда не позволили этого сделать. Это их равновесие – когда один бродит в темноте, второй надёжной рукой выводит к свету, не принуждая, но направляя. – Хорошо, я понял тебя. Значит мы… расходимся? Ты на самолёт, а я домой, – неловко выдал Дима, не зная, как правильно попрощаться. Август же, смахнув крохи неуверенности, галантно поцеловал тыльную сторону ладони Димы, так и не выпустив ту из нежного плена пальцев. – Если ты не против, мы могли бы ещё немного прогуляться. Машина подъедет только через час. Водитель мог бы отвезти тебя домой. Что скажешь, mon amour? – Звучит превосходно, – отозвался Дима почти робко. Он высвободил ладонь из руки Августа и взглянул на озеро – слишком светлое этим вечером. Он высыпал остатки зерна в воду, услышав в ответ благодарное кряканье. Он снова надел многострадальную кепку, закинул рюкзак за спину и повернулся к Августу, спокойно наблюдавшему за его действиями. – Тогда пройдёмся по парку? Август только протянул руку в галантном жесте, согнув её в локте, и Дима, после секунды сомнений, скользнул к нему своей – и они пошли под руку. Дима вёл Августа по так хорошо известным ему дорожкам, вспоминал свои давние прогулки в одиночестве по этому месту и рассказывал Августу о некоторых местах и забавных моментах, которые у него здесь были. Подходя к бюсту Есенина, они замедлились, а после и вовсе остановились. – Это и есть Yesenin? – учтиво спросил Август, выговаривая неизвестную ему фамилию. – Да, это он. Я… рисовал сам памятник каждый год. Для меня это место – сердце парка. Давно тут не был. – Хочешь порисовать? – Август изучал лицо поэта, но молчание Димы заставило его взглянуть на него. – Dima? It's alright? Дима смущённо улыбнулся и в неопределённости склонил голову к плечу Августа. – Всё хорошо. Я хочу сделать рисунок, но не Есенина. Это даже не мой любимый писатель, просто всегда так получалось, что я возвращался именно к нему, сюда. Пойдём дальше, ещё прогуляемся. Через несколько минут неспешной ходьбы, они вышли к детской площадке. На облагороженных скамейках сидели родители, а их дети с неиссякаемой энергией то качались на качелях, то висели на брусьях, то пытались залезть на самую верхушку дерева – в общем, делали всё возможное, чтобы заставить родителей переживать за сохранность своего чада. Дима неуверенно остановился, и в его глазах Август видел искорки детского желания присоединиться к общей радости. Пусть он и был взрослым, служил закону, детская нужда забраться туда, куда нельзя, высоко-высоко раскачаться на качели или совершить какую-то маленькую глупость не покинула его, лишь припрятавшись внутри до определённого момента. Все мы в душе дети, желающие победить дракона и стать царём горы. Август разделял это желание, но ввиду своего статуса, работы, авторитета, который имеет в обществе, давным-давно забыл, какого это, быть ребёнком. Что-то смутно знакомое и похожее на искрящуюся детскую жажду приключений напомнило о себе в глубине души, посылая короткий импульс по позвоночнику, пока он наблюдал, как Дима, совершенно не стесняясь своей «взрослости» и присутствия других, с присущим ему наивным азартом приблизился к высокой к верёвочной сетке – детям она уже успела надоесть, и на ней никого не было. Верёвки были широкие, крепкие, высота была даже опасна для малышей, но в самый раз для взрослых, захотевших вернуться в детство. Август недоверчиво и восхищённо смотрел, как Дима уверенно начал лезть вверх по канатной сетке, скромно стоя позади. Где-то на середине маршрута Дима обернулся, отрывая одну руку от верёвки, и махнул ему, чтобы тот присоединился. – Давай, Август, иди сюда! Предлагаю отсюда забраться на то дерево, – он кивнул головой на высокий дуб с раскидистыми ветвями. На него легко можно было забраться как раз через верёвочную сетку, перекинувшись через неё. Август сомневался всего мгновение, а после – уверенно ухватился за верёвку и быстро поравнялся с Димой. Сохраняющий спокойствие, он обнаружил, что такое глупое действие действительно заставило тронуться льду, сковавшему его внутреннего ребёнка. Вместе с Димой, соревнуясь, кто быстрее, они забрались-таки на облюбованное дерево. Выиграл Август за счёт своего роста и любования Димы на его уверенные движения, сильные мышцы рук и ног в работе, грацию, без которой он не мог существовать. Справедливости ради, Август забрался как можно быстрее, чтобы у него была возможность с оптимального ракурса наблюдать за Димой, так что они были в расчёте. Они, немного запыхавшиеся, устроились на ветвях напротив друг друга. Дима оказался чуть выше Августа, и было непривычно смотреть друг на друга под таким углом. Август же уже не брезговал испачкаться или порвать идеально скроенную одежду, сидя на дереве, а Дима, забравшись ещё и с рюкзаком, который он использовал как аргумент своего проигрыша в шуточной словесной дуэли – мол, ему было тяжелее забираться – когда они уже нашли себе удобное место, наощупь нашёл скетчбук, подаренный Августом вместе с профессиональными карандашами. Август откинул голову на дерево, прикрыв глаза, и расслабил плечи, наслаждаясь такой близостью с Димой и природой и лениво наблюдая за его тихой вознёй. Через пару минут, заняв удобное положение для рисования, Дима коснулся ногой ноги Августа, привлекая его внимание – как будто до этого тот смотрел не на него – и, почти запинаясь, спросил: – Я могу... нарисовать тебя? – не смотря в глаза, спросил он. – Димош`ка, почему ты так смущаешься? Ты ведь уже рисовал меня, дважды. Август теперь в открытую скользил взглядом по светлой макушке в ожидании ответа. Дима, листая разрисованные страницы и останавливаясь на некоторых рисунках, задумавшись, ответил ему: – Рисование для меня всегда было способом понять себя, выразить чувства. Когда я рисую, то пытаюсь передать не только физическое воплощение, но и что-то скрытое, душу человека. Это как передать поэзию в рисунке – каждый штрих подразумевает в себе какую-то строку. Дима, всё же не ответив прямо на вопрос, продолжал говорить о том, что для него значит рисовать, и пока Август отвлёкся на историю из детства Димы, когда тот только учился выражать себя через рисование, и задумчиво рассматривал димины черты, скользя взглядом по его сосредоточенному лицу, Дима рисовал Августа. И тот не пытался принять какую-то позу для запечатления, словно не обратив внимания, что карандаш летает по листку бумаги, а просто умиротворённо лежал на дереве, словно его часть, полуприкрыв глаза, и лицо его выражало спокойствие и мягкую нежность. – …когда я рисую тебя, я хочу не просто передать то, как ты выглядишь, но и в деталях показать, какой ты, кем ты являешься на самом деле. – Он взглянул на Августа сверху вниз, и прикусил кончик карандаша. – И ты такой… разный. И ты вдохновляешь меня как читать стихи, так и рисовать. – Он снова уткнулся в лист бумаги, выводя скульптурные черты лица. – Наверное, это глупо, что я так говорю, – Дима был смущён своей откровенностью и хотел смягчить свои слова, когда Август прервал его. – Это не глупо, – тихо сказал Август, и, наконец, приподнялся, протягивая руку в молчаливом требовании. Сначала Дима хотел спрятать, укрыть скетчбук, чтобы Август не увидел, что он нарисовал, но всё же решил довериться и, несмотря на неловкую растерянность, передал ему незаконченный рисунок. – Твои слова прекрасны, и... – Август отвлёкся на рисунок, где был изображён он сам, умиротворённый, на дереве, словно лесная нимфа, решившая отдохнуть. На мгновение он замер, и только чуть приподнял брови. Дима молчал. И если бы не маленькая голубая искра, внезапно выскочившая у него из пальцев, он бы решил, что Августу всё равно. – …и не только слова, – закончил Август. – Здесь я словно… продолжение мира. Ты… у меня правда такое лицо? – Он провёл ладонью по волосам, приглаживая их. – Не думал, что меня можно читать, как открытую книгу. Всё это… – он взмахнул кистью, обозначая своё лицо, эмоции на нём. – Не волнуйся, об этом никто не узнает, – Дима улыбнулся, и на его щеках появились очаровательные ямочки, которые Август захотел расцеловать. – Ты умеешь держать маску, но сейчас тебе это не нужно. Я не хотел испортить момент и что-то говорить про это, поэтому стал просто рисовать тебя. Без надуманных масок. Просто тебя. – Дима, – выдохнул он. – Этот рисунок – это не просто я, но и то, каким ты меня видишь, сколько хорошего и плохого тебе во мне нравится. Je bent een wonder, een schepper, in staat om zelfs in iemand als ik iets moois te zien. Als je mijn liefde wilt, zeg het dan gewoon, het is al van jou. – Выпалил Август, и сильнее сжал пальцы на листке бумаги. – Я… не понял твоих слов, – Дима пожал плечами, продолжая улыбаться. – Но чувствую, какой смысл ты в них закладываешь. Август взглянул на время на часах и, с лёгким раздражением во вздохе, передал Диме скетчбук, приближаясь к нему, при этом балансируя, чтобы не упасть с дерева. Он перебрался на его сторону, склонился к нему, утыкаясь лбом ему в грудь и устраиваясь в тёплых объятиях, на что тот в ответ, довольный предоставившейся возможности, стал перебирать его волосы. Ветви дерева скрывали их от любопытных глаз. – Через двадцать минут подъедет машина. Я отвезу тебя домой, – сказал он куда-то ему в рубашку. Дима в ответ согласно хмыкнул. – Значит, на сегодня поэтический вечер окончен? – умышленно невинно спросил Дима. Август приглушённо рассмеялся куда-то ему в грудь, понимая, чего тот хочет, но не осмеливается попросить. – Хочешь ещё почитать мне стихи? – Ну, скорее, я хотел с тобой поэтически попрощаться. Напиши мне, как доберёшься до Японии, пожалуйста, хочу знать, что с тобой всё хорошо. Если ты не против, – добавил он, в очередной раз сбавляя градус своей чрезмерной, как он думал, заботы и волнения. – Хорошо, mijn hart beroeren. Я буду тебе писать, разумеется. Август повернул голову вбок, отчего его голос стал более чётким, а сам он таким способом слышал биение сердца Димы. Ровное, успокаивающее. Незаметно для себя, Август зашептал в сторону, пока Дима так и продолжал держать ладонь в его спутанных волосах. – In thee, I fondly hop'd to clasp A friend, whom death alone could sever; Till envy, with malignant grasp, Detach'd thee from my breast for ever… And, when the grave restores her dead, When life again to dust is given, On thy dear breast I'll lay my head— Without thee! where would be my Heaven? (Когда я прижимал тебя к груди своей, Любви и счастья полн и примирен с судьбою, Я думал: только смерть нас разлучит с тобою; Но вот разлучены мы завистью людей… И если мертвецы приют покинут свой И к вечной жизни прах из тленья возродится, Опять чело мое на грудь твою склонится: Нет рая для меня, где нет тебя со мной!) Август выдохнул последние слова и поцеловал Диму в сердце, из-за чего тот на мгновение перестал дышать. – Я бы хотел понимать всё, что ты мне говоришь, – с тягучей печалью, с паузами протянул Дима. – Не только на русском, не только на английском, других языках. Я бы хотел не просто слышать, но и чувствовать, знать, что на самом деле ты хочешь мне сказать. Боюсь, что это я открытая книга для тебя, концовку которой ты знаешь с первых слов, но точно не наоборот. – Он улыбнулся сам себе, Август притих, вслушиваясь в речь своего партнёра. – Ты – загадка. – А ты любишь загадки, – не выдержав, отозвался Август, поднимая голову вверх и заглядывая ему в глаза. – Ты не прав, Di-ma, ты не книга, не открытка и не справочник, я не могу тебя прочитать. Ты слишком… Di-ma… Август чуть нахмурился, глядя, как человек в его руках сотрясается то ли от смеха, то ли от слёз. – Димоч`ка, мой родной, ты смеёшься или плачешь? – озабоченно спросил он. – Всё вместе, – с кривой улыбкой тот снял очки и протёр глаза, нацепив их обратно. Август машинально поправил их, чтобы те не съезжали на нос. Улыбка сошла с губ Димы, но на них остался затаённый вдох. Они молчали какое-то время – вне напряжения, вне течения времени, но оно всё же напомнило о себе раздражающим звуком сообщения на телефон. Водитель ожидает их. Им пришлось спуститься с дерева по всё тем же верёвкам, что чуть не закончилось общим падением, так они дразнили друг друга, а после пошли к выходу из парка сквозь ту же площадку, где всё ещё кипела жизнь, несмотря на поздний час – мир не станет их ждать, как бы этого ни хотелось, сколько бы денег ни было на счету, сколько бы влияния они не имели, всё это останется неважным для течения жизни, как песчинка на дне океана. Передышка, пока они вместе, закончилась. Пришло время снова надевать, одному – бронежилет, другому – маску хозяина мира, и им обоим – брать контроль над реальностью. Август, в отличие то Димы, не стеснялся на людях демонстрировать их связь – пускай Дима не делал этого по понятным причинам: Россия полна гомофобии, а сам он человек служащий, – он позволял Августу выражать привязанность на людях через физический контакт – до определённой степени, разумеется. Так, Август положил тёплую ладонь на поясницу Димы, направляя его к выходу – словно это он, а не Дима знает здесь каждую тропинку. Подойдя к автомобилю, Август галантно открыл дверь, пропуская Диму вперёд, пока водитель смиренно стоял поблизости. Они комфортно устроились на заднем сидении, и машина тронулась. Дима, в первых таких поездках смущённый излишней роскошью и атмосферой, уже не был таким молчаливым и напряжённым. Со временем он привык и даже чувствовал себя в своей тарелке, несмотря на то, что раньше ему казалось, что он в своей обычной одежде, со своей обычной жизнью не вписывается в богатую и всё дозволенную жизнь Августа. Теперь же он мог позволить себе расслабиться за закрытыми дверями. Они могли заниматься чем угодно, говорить на самые откровенные темы, зная, что их никто не услышит – водитель оставался нем и глух ко всему, происходящему в машине. Дима склонил голову Августу на плечо, тот же позволил себе положить ладонь на колено Димы – тот не возразил, лишь слегка дёрнув ногой, когда по ней прошёлся слабый удар током. Они разговаривали на полтона ниже, но не потому, что стеснялись постороннего – они сидели интимно близко, и что-то громкое как будто могло бы разрушить это наэлектризованное напряжение между ними. – Когда ты вернёшься, ты… приходи ко мне домой, – Дима смотрел на руку Августа на своём колене, как на точку опоры для своих слов. – В гости, – быстро добавил он, смущённо сощурившись. Не столько потому, что его смущала близость, хотя до чего-то большего, чем лёгкие поцелуи, они пока не зашли, сколько то, что Август ещё ни разу не был у него дома, в обычной маленькой квартирке лейтенанта Дубина, так не соответствующей величественности Августа. Хотелось, чтобы ему понравился не только Дима, но и его жизнь, то, что окружает и составляет его как человека. Изящные пальцы чуть сжали его колено, выдавая согласие хозяина ещё до его ответа. – Я приду, mijn prachtige. Дима с трепещущим сердцем промолчал, не желая случайно перейти на фальцет, пока что-то говорит Августу. Оставшийся путь они провели в приятной тишине. Август вышел проводить Диму до подъезда, что на секунду вызвало озадаченный взгляд водителя, который через секунду сменился на нейтрально-почтительный. Не вмешиваться в личные дела мистера Хольта – одна из основ, он это знал, к счастью, не на своём опыте. Обветшалость подъезда заставила в глазах Августа появиться блеску неодобрения, но вслух он ничего не произнёс. Август с гордой осанкой и величественными чертами лица стоял напротив Димы, выглядевшим с рюкзаком на плече как взрослый школьник. Сейчас он казался Диме непозволительно близким и далёким, и отсутствие сшитых идеально по фигуре утончённых костюмов не могло исправить этого. Нужно было исправлять самому, и он сделал шаг ближе, оказываясь в его пространстве. В глазах Августа плескалось спокойствие всего мира, и Диме хотелось занырнуть в этот океан, где в глубине наверняка притаились гроза и буря. И Дима хотел быть частью этой стихии, погрузиться в неё, приручить. Слова вырвались, минуя голос разума: – Я буду скучать по тебе. Он заметил, как тихо вздымающаяся грудь Августа на секунду замерла, прежде чем продолжить ровно подниматься и опускаться. Он продолжал дышать. – Я тоже. – Они помолчали. – Я скоро вернус` к тебе, mijn paradijs. Дима порозовел и привстал на носочки, чтобы, придерживаясь рукой за плечо Августа, нашептать ему на ухо: – До свиданья, друг мой, до свиданья. Милый мой, ты у меня в груди. Предназначенное расставанье Обещает встречу впереди. Дима отстранился, проводя рукой по предплечью Августа. Не успел он отпустить его, как Август перехватил его руки своими, прижимая к себе, и склонился, целуя его. Ни один из них не обратил внимания на взглянувшую на них с лёгкой улыбкой проходящую женщину. Дима выдохнул Августу в губы, отдаваясь ему в плен и завоёвывая сам. Тепло, щекочущий ток и пьянящее чувство лёгкости не отпустило их даже после того, как они с неохотой разорвали поцелуй и сделали шаг назад, чтобы не искушать себя. – До свидания, мой Дмитрий. – До встречи, mijn August. Они заговорщически улыбнулись друг другу. Август вернулся в машину, ощущая на губах печать обещания. Дима чувствовал, словно невидимый заряд дразнит его, желая продолжения чего-то, что ему ещё неизвестно, и, не сомневаясь, поднялся к себе домой. Желание ускорить встречу не противоречило томлению их ожидания. А ждало их что-то солнечное, яркое, безумное, нагрянувшее внезапно, как ударившая в дерево молния.