Тайна записок Эриха Цанна

      Была та самая ночь, когда молодой философ ворвался в комнату музыканта, почувствовав неладное. Виола и смычок лежали забытые на полу, а немой Эрих Цанн, в беспокойстве метавшийся из стороны в сторону, жестами уговаривал гостя сесть на стул и дождаться объяснений. Он дрожащими руками достал из футляра письменные принадлежности, положил перед собой стопку чистых листов и стал судорожно водить карандашом по бумаге. И пока музыкант с немецкой педантичностью расписывал все детали происшествия, студент терпеливо ожидал.       «Вы наверняка посчитаете меня сумасшедшим, однако я ни на секунду не сомневаюсь в правдивости того, что мне довелось пережить за последние дни. Я бы хотел поведать свой рассказ с самого начала, описав увиденное в полных красках, и надеюсь, что мне хватит на это сил и времени.       Произошедшие с моей несчастной персоной события едва ли можно назвать случайными. То, что именно я, в прошлом выдающийся виолист, потерял все, что имел в этой жизни, наталкивает меня на мысль о судьбе и странном провидении.       Дело в том, что я родился немым — это вы уж точно заметили. Бог (если он все-таки есть) лишил меня речи, но наградил даром выдающегося музыканта. Когда-то я был признанным «начинающим гением», но удача отвернулась от меня. Сколько бы я ни искал себе места в жизни, каждый раз на меня обрушивался новый град бедствий и невзгод. Смерть близких, предательство друзей, война, одиночество… Долгие годы я нищенствовал и напрасно пытался найти себе место в этом мире, но каждый раз сталкивался со всеобщим равнодушием к искусству. Обществу, утомленному потрясениями нашего века, виолист оказался не нужен.       Спасение я отыскал за границей. Не знаю, что заставило меня переехать в сей нищий франкоязычный городок и какая неведомая сила привела меня на улицу д`Осей, но отныне во всем произошедшем я вижу чью-то непостижимую волю. Я оказался здесь не случайно. И вы, возможно, тоже.       Я поселился в этом гостиничном доме у Бландо пару месяцев назад и представился ему как Эрих Цанн, поскольку раскрывать настоящее имя в моем положении не имеет смысла. Господин Бландо не задавал лишних вопросов, не лез в мои дела и не мешал заниматься музыкой по вечерам, и мне это было очень удобно. Постепенно я обустроился и нашел подработку в местном захудалом театре. Игра в провинциальном оркестре приносила какие-никакие гроши. На еду и расплату за съемную комнату на чердаке мне хватало, а большего я уже не желал. Все, чего мне хотелось под старость лет, — посвятить всего себя музыке. Казалось, для меня начинается новая, пусть и не слишком роскошная, жизнь, и я стал привыкать к такому положению дел.       Как вы заметили, пятиэтажный дом Бландо располагается в центре города у высокой кирпичной стены. Единственным местом, откуда открывается приятный глазу вид, является сей грязный чердак. Я выбрал именно эту темную комнату для расквартировки, ибо мне приглянулось единственно окно. Днем из него видно то, что скрывает уродливая стена: склон холма, крыши домов и живописный лес вдалеке за городом. Но что бы ни случилось, не смейте подходить к окну, УМОЛЯЮ!»       Музыкант отложил исписанный лист бумаги и тут же взялся за следующий. Студент потянулся за запиской, но господин Цанн одернул его, давая понять, что необходимо подождать, когда он изложит свою историю с начала и до конца. Молодой философ откинулся на спинку стула, а Эрих Цанн продолжил изводить бумагу:       «Каждый вечер после работы в оркестре я посвящал вольному музицированию в одиночестве. Вид из окна вдохновлял меня. Утомленный город словно пылал, когда в чужих домах загорались огни, а солнце, уходящее на запад, озаряло прежде темный и мрачный чердак. В эти часы на исходе дня я чувствовал, что живу не зря, и из-под моей руки старенькая виола будто бы сама рождала волшебные мелодии, которые мне совсем не хотелось записывать в нотную тетрадь. Я боялся, что тут же потеряю все очарование ускользающих минут, если отпущу смычок. И когда сгущались сумерки, я уже не помнил своих экспромтов, а потому сразу же зашторивал окно и ложился спать.       Все изменилось где-то месяц назад. Однажды в порыве небывалого вдохновения я собрался помузицировать чуть дольше обычного. Моя виола не умолкала до самой полуночи, а рука, сжимавшая смычок, будто бы сама двигалась и плясала, заставляя струны издавать восторженную мелодию, от которой в моей душе просыпались новые возвышенные чувства. И тогда произошло странное. Мне показалось, что я слышу чужеродные звуки, резонирующие с моей музыкой. Тихий свист, похожий на игру на рожке, зазвучал, как мне показалось, с улицы. Лучше всего было слышно у окна.       Тогда я подошел к окну, отдернул занавески и отворил ставни. Каково же было мое удивление, когда в полуночном мраке я не разглядел ни света уличных фонарей, ни ярких огней города. Вокруг была полная темнота. Чудной свист зазвучал отчетливей откуда-то снизу, и я, вглядевшись в потемки, различил листву деревьев, очертания бледных мраморных колонн и силуэт человека, сидевшего в нескольких шагах от меня на белом камне. В тот момент повеяло свежим солоноватым бризом, и я отчетливо, вне всяких сомнений, услышал плеск морских волн…       Признаюсь, тогда я испугался, но и таинственный игрок на рожке был удивлен моим появлением не меньше. Он тут же прекратил музицировать и убежал прочь, скрывшись за колоннадой. Тогда я посмотрел на небо и разглядел огромные лиловые звезды. Когда развеялись черные облака, зловещая багряная луна озарила незнакомую страну. Я увидел, что неподалеку на скалистом морском берегу раскинулся античный город с высокими башнями и острыми, как копья, шпилями. Это был не наш мир».       Эрих Цанн продолжал излагать свою историю на бумаге, не позволяя студенту прикоснуться к его тайнам раньше положенного времени. Иногда стекло зашторенного окна дрожало и дребезжало, как если бы в комнату хотел ворваться жуткий сквозняк, и музыкант с тревогой поглядывал в его сторону.       «Просто ветер», — наивно рассуждал не ведавший всей правды студент.       «Это вовсе не ветер, — думал виолист, не имевший возможности произнести свои мысли вслух. — У нас мало времени, я должен успеть рассказать обо всем…» Прошло более получаса.       «Когда я впервые столкнулся с этим необъяснимым явлением, то оцепенел от ужаса. Я выпустил из рук виолу и уронил на пол смычок. Руки мои онемели, а пальцы, которыми я не мог пошевелить по своей воле, судорожно подергивались. Осознав, что окно открыло для меня путь в иной мир, я тут же закрыл его и задернул шторы. Затем я лег на кровать, укрывшись одеялом с головой, и стал убеждать себя, что увиденное было ничем иным, как галлюцинацией, порожденной моим утомленным сознанием.       Однако на следующую ночь (и во все последующие ночи) в я повторил свой непредсказуемый эксперимент. Я вновь и вновь играл на виоле перед окном, и оно необъяснимым образом открывало для меня провал в потустороннюю реальность. Часы напролет от первых сумерек до предрассветной зари я сочинял свои мелодии на ходу для нездешних слушателей. Моей музыке внимали смуглые люди из загадочных волшебных стран, неописуемые мохнатые звери с горящими глазами, булькающие обитатели озерных глубин и даже разумные кошки, чьи тела были подобны жидким теням, пытавшимся просочиться в мою комнатушку сквозь этот хрупкий портал. Я играл свои лучшие сочинения, старался изо всех сил, и иногда иные миры подыгрывали мне своими не менее удивительными мелодиями, сыгранными на заколдованных инструментах.       Со временем я понял, что это окно — брешь между земной реальностью и чарующей страной сновидений. Красивой, величественной, но бесконечно опасной. И я не хотел ни с кем делиться своей великой тайной, поскольку боялся подвергнуть кого-либо опасности. Далеко не всегда открытые моей виолой миры были радужны и радушны к гостям. Иногда мне доводилось натыкаться на древних чудищ, уродливых лунных тварей, безликих крылатых демонов и существ гораздо более страшных, чем вы способны даже представить. И каждый раз при встрече с подобными ужасами меня спасало лишь то, что мне удавалось затворить ставни до того, как эти порождения ночи замечали меня и предпринимали попытку прорваться в наш мир».       Старик отложил очередной листок бумаги и потянулся за следующим. Вид музыканта стал совсем плох, а руки почти не слушались. Буквы прыгали, наезжали друг на друга и принимали едва читаемые очертания, но господин Цанн продолжал писать, несмотря ни на что:       «Но какие бы кошмары мне ни довелось увидеть, я из раза в раз возвращался к своему опасному занятию. Любопытство понуждало меня приоткрывать врата, ведшие к возвышающимся городам из мрамора и слоновой кости, но гораздо чаще предо мной оказывались выжженные пустоши, голые скалы и мертвые озера, наполненные кипящей смолой. Я проникал во все более и более темные закоулки мироздания, и это пагубно сказывалось на моей музыке. Виола стала рождать скрипучие и нервные сонаты, от которых у меня самого кровь стыла в жилах. Вы, я уверен, их хорошо слышали.       Да, я давно понял, что вы, милый друг, вопреки моей просьбе настойчиво продолжали подслушивать, как я играю по ночам. И еще вчера я был бы разгневан вашим внезапным визитом, но сегодня искренне благодарен, ибо ваш стук в дверь привел в меня в чувства. Вы спасли меня от полного безумия, ведь самое жуткое из всего, с чем мне доводилось когда-либо сталкивать, произошло чуть меньше часа тому назад.       Неземная музыка, порожденная нечеловеческим рассудком. Абсолютный нотный кошмар, выверенный с пугающей математической точностью. Этот взрывной марш или неистовый вальс… эта неподражаемая и неподдающаяся осмыслению какофония, сотканная из сотен отталкивающе правильных мелодий…       Едва ли мои слова дадут вам возможность хотя бы близко представить, какую неблагозвучную гармонию безобразия мне не посчастливилось призвать своей виолой. Злосчастное окно стало вратами в совершенно непостижимую область бытия. Тогда я понял, что на территорию моего чердака пытается ворваться нечто поистине ужасное, способное свести с ума любого, кто о нем прознает. То, что лишает здравого рассудка одним лишь фактом своего существования.       Моим ушам теперь уже никогда не забыть звучания громовых барабанов, хотя мне довелось услышать лишь их далекие отзвуки. А этот омерзительный заунывный визг дьявольских флейт! Страшно даже представить, кто играет на тех инструментах и для кого эта музыка предназначена…       И все-таки, как бы я не боялся сейчас раскрыть всю правду об увиденном, я опишу того, кто спит под эту душераздирающую сатанинскую симфонию вековечным сном. Я всего лишь заметил его невыносимые очертания краем глаза, но уже едва ли не потерял рассудок. Впрочем, я полагаю, что уже неизлечимо болен психическим недугом».       Эрих Цанн трясся от испуга, а по его лицу стекал ледяной пот. Непослушной дрожащей рукой он взялся за последний лист и, едва удерживаясь от припадка, начертал:       «Там, в средоточии бурлящего хаоса и закипающей материи, среди гноящихся и медленно умирающих галактик, в облаках ядовитого пурпура неподвижно восседает властелин всех танцующих демонов и безумных богов. Он непробудно спит, ибо ему играют пронзающую слух колыбельную из ужаснейших звукосочетаний, а сон его спасает миллионы миров от мгновенной погибели. Он тот, кто созидает и уничтожает все мыслимые и немыслимые вселенные одним лишь проявлением собственной всемогущей воли. Он — бесформенный клубящийся ужас, чье безгранично отвратительное имя…»       То самое имя музыкант не успел дописать. Услышав звон за окном, он сорвался с места, обронив карандаш. Эрих Цанн схватился за виолу и смычок и прервал ночную тишину дикими и зловещими мотивами. В безумном неистовстве он играл нечто невразумительное. Его движения были механическими, манипулятивными, идеально точными, но создающими в высшей мере пугающую музыку. За этой бурной игрой стояли отчаянье и страх. Громкими звуками Эрих Цанн пытался защититься от прорывавшегося через окно в земной мир ядерного хаоса.       Вдруг отворились ставни, не устоявшие перед напором ветра. В комнату ворвался беснующийся смерч, задребезжало разбитое стекло, зашипели погасшие свечи. Потоки холодного воздуха подхватили записи Эриха Цанна, на которых он излагал свою страшную тайну, и унесли их прочь. Студент, пытаясь схватить бумаги, подбежал к окну, но не успел спасти ни одной. Тогда юноша вгляделся в ночной мрак, но не увидел в нем ничего, кроме голой, пустой, непроглядной темноты, из которой доносилось сводящее с ума странное завывание. Зло приближалось.       Музыкант уже был мертв, но его тело продолжало стоять и непрерывно играть яростные скрипучие мотивы, не давая виоле умолкнуть ни на секунду. Застывшее лицо, скаженное припадком безумия, выражало запредельный восторг и горестный ужас. Осознав, что старик не дышит, и едва осмыслив произошедшее, студент вырвался из чердака и пустился в бегство. Он бежал по лестнице прочь из проклятой комнаты, из странного дома Бландо, и вскоре навсегда покинул пределы загадочной улицы д`Осей. В последствии он не раз пытался найти и дом, и улицу, но его поиски никогда не оканчивались успехом. В конце концов, молодой философ решил, что это только к лучшему. Он решил навсегда позабыть о случившемся, как о ночном кошмаре, так и не найдя возможности хотя бы на шаг приблизиться к тайне Эриха Цанна, которую злой замогильный ветер унес вместе с записками в неведомые просторы космического хаоса.