Моя вселенная

До…

Больше не хотелось бороться. Внутри неё, будто в гниющем доме, поселилось нечто — существо без формы и имени, тёплым шёпотом ползущее по костям. Оно не кричало. Оно нашёптывало, мягко, как ливень по стеклу, но от этих слов внутри становилось липко и темно, как в запертой кладовой. Во снах её тело падало в пустоту, кости разбивались о невидимые углы, а пробуждение приносило только холодный пот и голос, полный упрёков. Не свой. Их. Семья. Когда она съехала, тишина в доме не наступила — вместо неё остался открытый рот, из которого теперь лилась вся скопившаяся злоба. Они продолжали говорить с ней — по телефону, в письмах, даже в её мыслях, как будто привязались к её снам. Близкие? Нет. Ловцы душ. И друзья не задержались. Кто захочет быть рядом с той, что «встречается с пиратом», как с брезгливостью говорили они? И вдруг… — Ты не думаешь, что тебе нужно прекратить это терпеть? Голос, горячий, как дыхание у самой барабанной перепонки. Близко. Слишком близко. Она вздрогнула, но не от страха — от узнавания. Он стоял позади неё, как всегда. В отражении зеркала — расплывчатом, покрытом пылью и брызгами засохшей воды — она различала его силуэт. Высокий, худощавый, с кожей мелового цвета, натянутой, как пергамент, на выступающие рёбра и позвоночник. Он казался вырезанным из тени, неестественным, но странно… утешительным. — Я с радостью тебе помогу. Его пальцы обняли её плечи — длинные, холодные, но аккуратные, будто он прикасался к фарфору. Карина не вздрогнула. Не отстранилась. В этом касании было нечто иное — почти нежность, но с привкусом власти. Она больше не чувствовала ни страха, ни стыда. Только тишину. И понимание. Он словно слышал её без слов, тянулся к её боли, как к заветному сосуду. Его губы скользнули по краю её уха, оставив за собой дрожь, как крыло ночной бабочки. Её взгляд был давно пуст — стеклянный, как у куклы, брошенной в пыльный чулан. Это всегда раздражало его, но сегодня… сегодня он смотрел на неё иначе. — Всё же… один раз ты мне помогла. Всё, что он просил, она исполняла. Не потому что верила, а потому что не хотела больше существовать в одиночестве. Его мстительные желания были ей безразличны, но его присутствие — нет. В этих странных, почти нечеловеческих отношениях было то, чего не было нигде: ощущение нужности. Пусть и мрачной. Пусть и опасной. — Соглашайся. Его голос — как мёд, тёмный, вязкий, согревающий. Он обволакивал изнутри, тянул за собой в трясину. Её веки дрогнули и медленно опустились. Он подошёл ближе, и она ощутила жар его тела, как печь за спиной. Утешительный, почти родной. Его правая рука скользнула вниз по её руке, очерчивая линии, как художник — кистью по бумаге. Его пальцы коснулись её ладони, чуть задержались на подушечках пальцев, и Карина выдохнула. Впервые за долгое время — не от боли. Она больше не чувствовала себя ничтожной. Не сейчас. Он впитывал её суть, принимал её молчание, её сломленность, как святыню. Она откинула голову назад, касаясь его плеча — костлявого, твёрдого, как камень. Глот посмотрел на неё сверху вниз, его зрачки сузились, в глазах вспыхнул огонь. Ярость. Восторг. И… почти нежность. Он держал её руку, а второй обвил её шею — не грубо, нет, почти ласково, словно хотел напомнить: она его. И он — её. Навсегда. — Я сделаю всё в лучшем виде, моя вселенная. Он называл её так с самого начала. Раньше ей это казалось насмешкой, почти извращением, но теперь — она чувствовала тепло в груди, будто эти слова были последним, что могло её удержать. Она усмехнулась — уголки губ дрогнули, будто ломались под тяжестью давно забытых чувств. — Уж постарайся, Глот. Смех. Тихий, как дыхание могильной плиты. И последнее, что она увидела — это его улыбка. Довольная. Опасная. Невозможная. Улыбка того, кто наконец дождался своего часа.

После…

Тишина в камере была густой, как кисель, и липла к стенам. Воздух стоял тяжёлый, спертый, с привкусом ржавчины и старой крови. Где-то в глубине подземелья капала вода — мерно, как секундомер, отсчитывающий остатки его разума. С каждым кап — ещё один шаг к безумию. С каждым вздохом — ещё один виток вниз, в себя, в пустоту. Глот сидел в тени, откинувшись на холодную каменную стену, и не шевелился. Его глаза были открыты, но не видели. В них не было ни света, ни мыслей, только остатки чего-то неоформленного, едва тлеющего — как тлеет головешка в золе, не способная уже разгореться в пламя. Он был здесь уже давно. Или недавно? Время расползлось, потеряло границы, как вода на мокром песке. За прутьями — чужие голоса: хриплые, злые, потерянные, как рык зверей, загнанных в клетки. Он мог бы их выпустить. Он знал, как. Но не хотел. Он мог бы превратить это гниющее место в ад, но зачем? В аду он уже был. Он стал пленником не этой камеры, а самого себя. Его способности — те, что раньше были оружием, венцом силы — теперь были клеткой, вросшей в плоть. Они шептали, зудели под кожей, требовали выхода, но он больше не слушал. Он устал. Боль прожгла его насквозь, и от него осталась только скорлупа, дрожащая от каждого вспоминания. — …Карина, — хрипло, будто через сломанное горло, произнёс он. Он приподнял голову. За мутным стеклом противоположной стены стояла она. Невесомая, как мираж в знойной пустыне. Светлая. Всё такая же. Карина. Её глаза смеялись. Нежно, как раньше, как в те редкие часы, когда он позволял себе верить, что достоин тепла. Её улыбка была тихой, почти невесомой, как если бы она боялась спугнуть его своим присутствием. Локоны падали на плечи, мягкие, золотистые, чуть растрёпанные, и ему нестерпимо захотелось зарыться в них лицом, вдохнуть до боли знакомый запах, укрыться от мира. — Меня ведь нет, — произнесла она тихо. В этом голосе звучала жалость. Не к себе — к нему. Как будто она всё ещё чувствовала вину за то, что ушла, за то, что не смогла остаться. — Ты всегда будешь во мне, — прошептал Глот, пытаясь встать. Но ноги не слушались, силы ускользали сквозь пальцы, как песок. Он сдался. Медленно пополз, тяжело, как раненное животное, и прильнул головой к решётке. Металл холодил лоб. Он протянул руку. С другой стороны Карина тоже протянула свою. Их пальцы встретились — не касаясь, но будто нащупывая друг друга в разных мирах. Её ладонь была прохладной, нереальной, но в этом прикосновении было всё — смысл, утешение, прощение. — Я всего лишь иллюзия, Глот. Сколько ещё ты будешь так страдать? Она села на корточки, и её глаза стали серьёзными, глубокими, как омут, в который он и так уже утонул. — Не знаю, — он слабо улыбнулся. — Пока не умру. Я рад хотя бы видеть тебя. — Ты живёшь в мире иллюзий. Отпусти меня, — прошептала она, сжимая его ладонь. — Забавно, правда? — усмехнулся он. — Я, который приносил другим страдание… теперь сам страдаю. Сначала это был смех. Тихий, сорванный, как дыхание. Затем — громче. Громче. Истеричный, судорожный, с надрывом в груди. Смех того, кто уже не различает, где реальность, а где боль. Он вскочил, сотрясая решётку, срывая голос, как будто криком мог изгнать её смерть, своё бессилие, свою вину. Он бился о стены, хватался за голову, рвал на себе рубаху, оставляя красные полосы ногтями на груди. Он кричал. Вой пронёсся по коридорам, и даже остальные заключённые притихли. Он был один, абсолютно один, и она исчезла. Исчезла, не выдержав смотреть, как он рушится. Но она вернётся. Он знал это. Стоило ему захотеть — и она снова появится. Потому что он её не отпустил. Потому что она жила в его проклятом сердце. Он вспомнил её последние слова. Тот вечер. Как она падала, вся в крови, а он держал её, как мог, не умея лечить, не умея спасать. «Глот, что со мной?.. Я не умру?.. Спаси меня, пожалуйста…» Он никогда не забудет её дрожащий голос, глаза, полные страха, слёзы, смешанные с пылью. Он был сильнее всех, и в тот момент был никем. Он не смог ничего. И теперь живёт лишь для того, чтобы помнить. Она навсегда осталась в его сердце — холодном, изломанном, полном мрака, которое теперь билось только ради призрака.