Маньяком может оказаться кто угодно

Я бежал слишком быстро. Из моего рта доносилось тяжёлое, прерывистое дыхание, которое уже отдавалось звуком в ушах. Дышать носом было почти невозможно, так как складывалось ощущение, что ноги вот вот улетят, из-за такой быстроты бега, но я бежал, не смотря не на что, через боль, трудное дыхание, страх и сильнейшую, охватывающую меня ещё больше с каждым шагом, панику. Деревья и дома мелькали перед глазами словно картинки по телевизору. Они начали расплываться в моих глазах и становиться смазанными кругами, непонятными, серо — коричневыми пятнами, наверное, из-за накатившего страха или темноты вокруг. Я не знал даже, что и думать от сложившейся ситуации. Я не думал, что он… Что он… Серьезно попытается меня убить… Без амулета Полины меня бы уже хоронили родители, а на небесах думали… Куда меня отправить: в рай или ад. Гхк… Гхк… Ну как он мог… Как … Может это опять… Тупая галлюцинация… По моему лицу потекли горячие слёзы. Их жар ощущался на щеках, и они начали больно замерзать на морозе. Казалось вот вот станут сосульками, в виде разводов. Я пытался убирать их руками, вытирая боковыми частями пальцев и ладонями щеки, но только больше растирал слёзы по лицу, оставляя после них красные пятна. Потом я вытирал их кончиком воротника рубашки, но все равно не помогало. Я просто решил их держать в себе: родители не должны были увидеть меня таким, начнутся неуместные вопросы, которые очень раздражают, и слова поддержки и успокоения, от которых ещё больше хочется плакать; особенно сильно расстроиться Оля, что я никак не хочу допустить, поэтому не буду лить слёзы; особенно из-за этого урода. В моей голове он теперь только урод: не один нормальный человек не пойдет на такое ради девушки! У него нет ни сердца, ни души, ни чувств, вообще ничего… Он просто убийца. Жалкий убийца… Но он плакал, переживал, жалел меня... может даже не хотел этого делать, но почему тогда попытался. Мне все равно его жалко, что бы он не сделал… Я не знаю почему. Может, если он извиниться, то я… Нет. Я подумаю об этом позже. Я уже видел перед собой родной дом… Наконец-то. Я зашёл в дом. Похоже ещё никого не было, кроме Оли: родители находились на работе. Я тихо, на носочках, прошёл до своей комнаты, чтобы Оля меня не услышала, так как должен был придти в 20:00, а на часах показывало 18:24. Возможно Оля бы даже этого не заметила, но сто процентов же спросила бы: «А чего ты так рано?», а что мне ответить? Сказать, что я был на грани жизни и смерти — убегал от маньяка. Или ещё хуже — сначала убегал от психованный Полины и её деда, а потом от одноклассника, который заревновал меня настолько сильно, что хотел убить. Я даже не знаю какая версия лучше. Поэтому я, почти дойдя до своей комнаты, старался очень тихо, медленно и спокойно дышать, слушать каждый скрип половиц (они часто предательски скрипели, но из-за их звука никто не выходил). Я дошел до нужного места. Думал просто лечь спать и всё, но вспомнил, что принял таблетки, а с ними сны становятся невыносимыми, поэтому сел на стул письменного стола и достал свой, уже потрёпанный, альбом. Я захотел нарисовать что-то акварелью, но в голову, предательски, ничего не лезло, поэтому я начал осматривать комнату в надежде найти какой-то предмет, который получиться нарисовать или человека, хотя откуда ему там взяться: портретов людей у меня не было. В голову, не во время, залез Рома. Это было неожиданно, так как раньше у меня в мыслях крутилась только Полина или Алиса. Я пытался избавиться от его силуэта в своей голове, но не мог: при любом взгляде на какой-то предмет вспоминался Рома. Кисточки в стакане — он мне пытался разукрасить ими глаза, с помощью акварели на них — это было очень смешно. Мол: «Щас макияж тебе делать будем… Зырь». На лице Антона появилась добрая улыбка. Или вот, рисунки на стене: он их рассматривал и говорил: «Ну да, Антоха. Настоящий ты художник. Тебя ждёт великое будущее». Мне тогда стало очень приятно. И хотя Полина говорила мне подобные вещи, от Ромы ощущалось, все равно, теплее. Цветные карандаши на столе: он ими кидался в меня, считая это забавным, пока я пытался нарисовать его и позже подарить этот рисунок ему, как память о нашей дружбе или что-то типо того. Он был сначала против, называя это «делами педиков», так как когда один человек рисует другого — это обычно любовь, «а мы не геи с тобой». Но я его уговорил, сказав: «Да ты что, ничего такого… Я слышал много кто рисует своих друзей и дарит потом им… как подарок. Даже в нашем классе такое слышал…». Он сказал холодное «ладно»; и вот так теперь у него есть свой портрет. Я пугающе заметил, что даже у Полины такого нет, а Рома уже успел обзавестись. Я прогнал эти мысли. Ещё я заметил фантики от конфет в стаканчике для кисточек — это он приходил к нам на новый год и ел конфеты у меня в комнате, заталкивая обёртку туда, говоря: «Ты, Тоха, извиняй. Мне лень идти до кухни. Да и с родаками твоими болтать не охота — они меня сто проц заметят». Я на него не обижался; даже хранил эти обертки, просто тоже «как память». Я решил, всё же вернуться к рисунку. Наконец-то подумав, решил, что буду рисовать какого человека, просто который в голову придет. Как назло в мыслях, все равно, крутился Рома, поэтому силуэт вырисовывался мужским. Хмурые, серые брови, знакомые карие глаза и черты лица, уши и, закрашенные черным цветом, волосы, хорошо узнаваемая шапка, спортивная мастерка, штаны и коричневые ботинки — блин, это Рома. Я взял простой карандаш и начал зачеркивать рисунок, даже не дав ему просохнуть. Позже вырвал его, скомкал и бросил в мусорку. Встал из-за стола и посмотрел на будильник: стрелки показывали 18:52 — немного времени прошло… Но я решил, всё же, пойти к Оле, так как спать рано, и ей явно сейчас скучно: совсем одна там сидит. Мы с Олей поиграли в игры на телевизоре, поели бутерброды с колбасой, что было удивлением, так как найти такое в нашем холодильнике можно не часто и, спустя множество уговоров, я нарисовал ей динозаврика. Она его вырезала ножницами из листка и начала им играть, приговаривая: «Я злой динозавр. Рррррр. Я разрушу ваш город. Ха-ха-ха». И била им по статуи из домино. Звук её смеха разливался по моим ушам. Я улыбался, но в душе переживал из-за того, что будет дальше: не убьёт ли его Рома, ведь скоро идти в школу, когда родители придут, кто маньяк, и прочие проблемы, но это уже была для меня обыденность. Когда мы закончили с ней играть, я пошёл в свою комнату. Думал, всё же, что-то нарисовать, но решил, что лягу посплю. Сил уже не было ни на что. <Школа> Я сидел на уроке русского и, смотря на часы, радовался, что скоро прозвенит звонок. Мысленно отсчитывал минуты до конца урока: их оставалось десять. Я рисовал каракули на полях в тетрадке и иногда поглядывал на Рому, даже сам не зная почему. Наверное из-за того, что, когда его вызвали к доске, я заметил, что он какой-то грустный, даже садясь за парту Рома грозно фыркнул что-то Бяше и, положив руки на стол в сложенном виде опустил на них голову, будто собираясь спать. Он действительно долго так пролежал, и я уже начал думать, что может Рома реально заснул, но нет: как только прозвенел звонок Пятифан резко поднял голову и недовольно буркнул Бяше: «Пошли…». Я решил посидеть в классе, дабы не видеться с ним, но так не получилось, потому что, через минуты три, Рома оказался у порога двери и не спеша зашёл в класс. Он медленно огляделся. Сначала меня не замечал или только делал вид, но заприметив сразу отвёл взгляд, да и я сделал вид что рисую, хотя в тетрадке красовался черный круг, нарисованный на одном и том же месте уже десятый раз. Он провёл пальцами по парте учителя, рассматривал на ней предметы, повертел ручку в пальцах, карандаш, позже пошёл вдоль школьных столов, до каждого дотрагиваясь ладонями. Так он остановился возле моей парты и сел напротив меня(я сидел на последней парте, на левом стуле, он присел напротив меня). Я не обращал на него внимания, хотя сердце уже начало предательски стучать. Несколько минут мы молчали. Он всё осматривал стены, потолок и пейзаж за окном. Не знаю чего он хотел; в мыслях крутилось наконец-то сказать ему: «Да что ты от меня хочешь? Сидишь тут... над душой», но я держался. Уже начали приходить другие одноклассники. До урока оставалось 5 минут, а мы всё в том же кабинете, надо было уже идти в другой — на следующий урок, но я ждал, не зная чего… Просто ждал пока произойдёт что-то необычное, какое-то чудо; перед глазами начали мелькать сюжеты, где Рома, сидя вот сейчас на этом месте, говорит: «Тох… Я… Люблю тебя»; я смутился. Сердце застучало как бешеное, а живот стал болеть и ныть. Я не понял что произошло… Мне стало так плохо от этих слов, так не обычно, но… приятно? В мыслях прокручивались и прокручивались его слова: «Тох, я…». Что за бред в моей голове… Я положил карандаш, который все время вертел в пальцах, из-за нервов, и схватился обоими руками за голову. Я мысленно повторял сам себе несколько раз: «Нет, нет, нет. Что за бред…». Сердце продолжало сильно стучать, а жар разливался по всему телу. Я просто сидел дальше, не понимая что происходит. — Тох… Рома огляделся по сторонам. Завидя куча людей и, видимо не хотя что-то говорить при таком большом количестве лиц, произнес: — Нам надо поговорить… Я знаю, мы поссорились, но это важно… Давай… сразу после школы прогуляемся по лесу. Встретимся прям возле неё. Идёт? «Нам надо поговорить…» — неужели это то самое? Признание в любви? О боже, нет… Но что мне ответить… Он же убийца, с ним лучше не иметь больше никакого дела, но так… Сознание подсказало: «Хочется? Я долго не отвечал, но все-таки не громко произнес: — Идёт… После этого я пошёл в другой кабинет: на урок. У нас была история, а я всё не мог сконцентрироваться на словах учителя: в мыслях так и вертелось: «Тох… Я». Мысленно я не хотел продолжать. Я не мог поверить, что это произойдёт на самом деле. Я думал уже выйти со школы и, если он придёт первым, просто начать бежать, настолько сильно, насколько могу, а он из-за этого меня не догонит или, это будет намного проще, если его ещё не будет, просто уйти, а Рома подумает: «Мол, ну не захотел говорить, Тоха». Думаю, даже лучше если бы он меня просто убил, чем признание… Что ему на это ответить? Извини, Рома, но я сохну по Полине, а не по тебе — он тогда и дружить со мной не станет. Если бы убил, то это было пусть мучительно, зато не надо думать с ответом. И вообще, почему мы поссорились? Мы же не ссорились… Или это он имеет в виду его покушение на меня? — Петров, когда умер Наполеон I? Я сначала не услышал вопрос из-за мыслей, поэтому учитель, не дождавшись ответа, повторил, но уже строже. — Петров, когда умер Наполеон I?! Я как будто очнулся в другом мире. Я дёрнулся и, нервно сжавшись всем телом, тихо промычал: — Не знаю… — Ясно всё с тобой… — тяжело вздохнул учитель. Больше всего меня напрягало, что это был последний урок…