Сошлися на свадьбу ночную, на тризну больших похорон

*** - Что, Тихон, утомили тебя сборы? - весело спросил князь Олег старого управляющего, войдя в заново богато отделанную столовую. Все, от салфеток до серебра, фаянса и хрусталя, носило на себе тот особенный отпечаток новизны, который бывает в хозяйстве молодых супругов. Тихон почтительно придержал для его светлости стул. Князь ловко умостил свое высокое крупное тело за изящно убранный обеденный стол. - Нет, батюшка, коли барин изволят, все именье в повозки уложим-с - склонился Тихон. Все великолепное поместье Волкова - старый дворянский дом в стиле классицизма, украшенный шестью колоннами тосканского ордера и балконами с чугунными решетками отменного литья - ходило ходуном в связи с скорым отъездом господ в Петербург. Три повозки набитые доверху скарбом и домашней утварью уже стояли на парадном дворе, расположенном на мысу слияния двух огромных прудов, а приготовления все продолжались, по коридорам сновали слуги, подгоняемые Виктором. Тот деловито проверял укладки сундуков, перевязки саквояжей и коробов. Уже все было готово к отъезду, карета подана, и кучер в ожидании господ скучал и отбивался от мух. Наконец в столовую вплыл Сергей Дмитриевич высоко неся красивую рыжую голову. Князь жестом велел подавать обед. Граф вздохнул, нервно повертел одну из хрустальных, украшенных вензелем князя, рюмок. - Ешь, мой дорогой, путь не близкий, - заботливо укорил князь Олег, погладив белую руку в перстнях. - Завидую твоему спокойствию, Олег Давидович, - вздохнул граф, все же принимаясь за суп с неожиданных аппетитом. - Может быть уже началось, а мы тут, и два дня дороги, и Виктор никак не уложится. - Если б началось, послали б, - спокойно ответил князь. - Ах, mon dieu, может быть началось уже, - не слыша пробормотал Разумовский. Наконец с обедом покончили, граф переменил платье на дорожное, все дворовые выстроились у парадного входа провожать господ. Пока Виктор удобно устраивал графа в карете, князь Олег отдавал последние распоряжения Тихону и, сжав на прощание плечо старого слуги, вскочил в карету, и процессия из трех повозок и двух карет отбыла в Петербург. *** Графа Разумовского в Петербурге уже ожидала графиня Вера Васильевна. В этот приезд Разумовский рассчитывал остановиться с князем у графини, поддержать ее и уважить женщину, вырастившую его как своего. В Петербург прибыли ночью, городской дом графини Пчелкиной все так же стоял неподвижно, нерадушно, будто ему дела не было до того, кто приехал в него. В сенях было темно, граф вошел первым, а князь Олег молчаливой тенью следовал за ним, оба были в дорожной пыли и уставшие от двух дневной дороги. В передней горел свет, выездной лакей Прокофий сидел на лавке и равнодушное сонное выражение его вдруг преобразилось в восторженно-испуганное. - Батюшки! Граф молодой! - узнав молодого барина, вскрикнул он. - Что же это? Вас только к завтрашнему ждали! - И Прокофий трясясь от волнения припал к бледной руке в перстнях. - Здоровы? - спросил Разумовский, выдергивая у него свою руку. - Слава богу! Все слава богу! Сейчас только ушли почивать! - Все совсем благополучно? - имея в виду то особенное спросил граф. - Слава богу! Слава богу! Передняя наполнилась людьми и горничными, приговорами и аханьями, оба барина скинули шубы и были устроены в отведенных им комнатах, снабжены чаем и поздним ужином. К рассвету дом упокоился, уснул и принял свое всегдашнее чинное состояние. *** Приезжие с дороги спали до полудня. Князь Волков, отдохнувший, чисто выбритый и уже одетый к завтраку в черный мундир с золотыми эполетами, полулежал на софе, курил сигару и наблюдал за графом, доканчивающим свой туалет перед большим зеркалом в изящной золотой оправе. Виктор помог графу надеть сюртук, подал духи и кольца на золотой тарелочке, граф, капризно поджав губ, начал методично надевать перстни, любуясь их отблеском на свету. - Поди узнай не подали ли завтрак. - Да, мессир, - Виктор поклонился и бесшумно выскользнул из комнаты. Волков поднялся с софы и подошел к графу, оправлявшему сюртук перед зеркалом, встал за его спиной, огладил плечи, крепко зажав между указательным и средним пальцем сигару, вдохнул запах рыжих волос на макушке и французских духов, склонился к белой шее скрытой платком, оставил легкий поцелуй у нижней челюсти. - Ты все краше становишься, душа моя, - Волков потянулся к розовым губам. Сергей Дмитриевич капризно отвернулся. - Разве вам есть дело до моей красоты? Вчера ночью вы не желали ее видеть, вы желали почивать в отведенных вам комнатах. - Сережа… разве можно, в доме твоей тетки, - князь пробормотал, целуя линию челюсти и заалевшие скулы. - Ведь слуги станут говорить. - В мои комнаты только Виктору дозволено входить, - граф наконец сдался и повернул запылавшее лицо. - Извольте этой ночью спать, где вам полагается, в моей постели. Князь Олег громко засмеялся. Явился слуга и позвал к завтраку. Вера Васильевна уведомленная о ночном прибытие племянника с князем была сердита, что ее не разбудили, и готовилась за завтраком выказать все радушие и радость от встречи, коих несомненно заслуживал ее драгоценный племянник. Лицо Волкова только что нежно улыбавшееся графу при входе в столовую приняло свое всегдашнее спокойное и непроницаемое выражение. Князь раскланялся с хозяйкой принял от нее чашку чая и молча уселся за свой завтрак. Сергей Дмитриевич восторженный и радостный от приезда в дом, где прошло его детство, расспрашивал графиню Веру Васильевну обо всех приготовлениях в мельчайших подробностях и дошел даже до того, что предложил в помощь своего француза Виктора, о чем сразу же пожалел. - Serge, мой милый, не тревожься, мой голубчик, герцогиня так молода, и доктор считает бояться нечего, - графиня Пчелкина нежно гладила племянника по руке, успокаивая его, хоть и сама разделяла все переживания графа. - Да ведь доктор немец! - отчаянно воскликнул Разумовский. - А надобно француза! Граф докторов и платье признавал только французских. - Герцог не одобряет французов, - покачала головой графиня Пчелкина. - Она нас ждет вечером и князя очень просила пожаловать. *** Ее светлость herzogin ван дер Хольт в девичестве графиня Пчелкина держала великолепный дом в Петербурге, в который съезжались привлеченные красотой и обаянием хозяйки умнейшие, лучшие люди государства. Ее молодой муж высокий сухощавый красавец, служивший австрийским дипломатом при дворе, был горд своей умницей женой и ее салоном и еще более горд сейчас, когда она была беременна, и каждый день ожидалось появление наследника. Юлия Павловна легко сносила свое положение, выезжала в свет и принимала у себя, и совсем уже на сносях не желала прерывать своей полной забот и увеселений жизни, не смотря на увещевания матери ехать в деревню. Герцог поддержал жену, считая, что разрешаться в русской глуши без доктора было недопустимо, и его наследник должен непременно явится на свет в столице. (Герцогиню после родов ждали фрейлиной во дворце, и ван дер Хольт тайно мечтал, чтоб крестила императрица). Решено было остаться в Петербурге, и послали за Сергеем Дмитриевичем с тем, чтобы вся семья была в присутствии, а к молодой герцогине приставлен доктор немец к неудовольствию графа Разумовского. В назначенный день ужина Юлия Павловна все такая же хорошенькая и голубоглазая, не подурневшая за время беременности, но несколько изможденная своей драгоценной ношей почувствовала, что может быть сегодня свершиться. Она никому об том не сказала, занялась письмами, хозяйством и подготовкой к ужину, ее милого cousin - редкого гостя в ее доме- ждал блестящий прием. - Не послать ли за доктором? - робко спросила одна из девушек, одевавших ее светлость к ужину. Герцогиня была бледна, и черное тяжелого шелка платье лишь усилило ее бледность. - Ах, нет, нет! - и кроме бледности на лице Юлии Павловны выразился детский страх неотвратимого физического страдания. - Подай… там, к корсажу…да. Служанка подколола к корсажу платья букетик фиалок, и голубые глаза герцогини зажглись им в цвет. - Ma bonne amie! Вы ослепительны!прелесть! - сияя искренней улыбкой, покрасневший от удовольствия, Разумовский расцеловал молодую герцогиню в обе щеки и в гладкий высокий лоб. - Ах, Serge, ведь не стыдно!потолстела, подурнела! - граф громко выразил свое несогласие в ответ. - Добро пожаловать, князь, вы дорогой гость в нашем доме. Князь Олег учтиво склонился к ручке в высокой перчатке и предложил Юлии Павловне локоть, граф взволнованный долгожданной встречей схватился за другую руку герцогини. Волков был в парадном мундире с одним золотым эпполетом и аксельбантом, черные пряди вились над смуглым высоким лбом. Герцог ван дер Хольт чинно повел графиню- мать в столовую. Лакеи в парадных ливреях стояли за каждым стулом, официанты жались к стенам. Из гостей, кроме Сергея Дмитриевича с князем и графини были только дворовые постоянно жившие в доме люди - секретари герцога и мелкие чиновники. Лакей отодвинул стул пред Юлией Павловной, та изготовилась опустить потяжелевшее тело и замерла, бледная как мел. - Маменька, кажется, началось, - двинулись ее бескровные губы. Все в столовой всполошились и закричали. - Ну и слава богу, герцогиня, - Вера Васильевна подала руки дочери, помогая опереться на себя. - Oh! Mon dieu!Mon dieu! - голосил Разумовский. Герцог крикнул, чтоб послали за доктором. Герцогиню под руки повели на женскую половину, в особую комнату. Мужчин выгнали и отправили ужинать. Никто не ел, герцог был возбужден начавшимся событием, рождением его сына, граф был мрачен и бледен. Волков сидел спокойный и собранный как и всегда, он тайно под столом гладил бедро Разумовского и курил. Граф Сергей Дмитриевич не жаловал своего зятя и не одобрял брак его с Julie. Август ван дер Хольт был завидной партией, красавец, дипломат, богач, свой человек при дворе с титулом и связями, и все же он был ему чужой, не близкий, какой-то немец, решивший, что смеет просить руки графини Пчелкиной. Граф простил бы ей француза, да и великий князь был тогда не женат, но этого сухого прагматичного человека, радевшего только о своей службе, граф ей простить не мог. Ведь она там одна страдает и мучается и неизвестно, когда это кончится и чем, а он сидит и улыбается и мечтает, кто станет крестить его сына, и пожалует ли государь. Первые волнения прошли, на лицах людей, сновавших по дому было что-то торжественное и тихое. Никто не смел спрашивать ни о чем и во внутренних комнатах, в девичьих у образов горели свечи. Граф тайно послал за французским доктором, лечившим его с отрочества, и отправил через людские к Юлии Павловне. Вера Васильевна не отходила от дочери. Та лежала на подушках, рыжие пряди вились у ее вспотевших воспаленных щек. Она заглядывала в лицо матери и глаза ее большие, глубокие и лучистые (как будто лучи теплого света иногда снопами выходили из них) спрашивали «Сколько еще маменька? Долго ли еще?». Графиня погладила ее голову и в лоб поцеловала ее. - Милая моя! Бог милостив… Муки вновь начались, и оба акушера вошли в комнату. Разумовского не пустили к сестре, и они с князем Олегом сидели в соседней комнате. Они шепотом заговаривали, но всякую минуту разговор замолкал. Они ждали и прислушивались. Граф без фрака в жилете с жемчужными пуговицами дрожащими руками капал в рюмку лекарство для нервов, считал и сбивался. Волков отнял у него рюмку, вылил ее содержимое на пол, спросил у слуги новую рюмку, твердой рукой отмерил лекарства и подал графу. Тот выпил и закрыл лицо руками и просидел так несколько минут. Жалкие беспомощно-животные стоны слышались из-за двери. Граф не выдержал и стал ходить по комнате, Волков сидел, выражение его лица было строгим и собранным. Крики замолкли, еще прошло несколько секунд. Вдруг страшный крик - не ее крик, она не могла так кричать - раздался в соседней комнате. Граф Разумовский подбежал к ее двери; крик замолк, но послышался другой крик, крик ребенка. И стук чего-то тяжелого, упавшего. Когда он вдруг понял все радостное значение этого крика, слезы задушили его, он почувствовал тяжелую теплую руку на плече и заплакал как плачут дети. Дверь отворилась. Доктор-немец с засученными рукавами и трясущейся челюстью молча прошел мимо него. Присланный им доктор вышел следом и замялся на пороге. Граф взглянул в его лицо и понял, что вот над ним повисло и задавит его страшное несчастие, худшее в жизни несчастие, еще не испытанное им несчастие, непоправимое, непостижимое - смерть того, кого любишь. За плечом старого доктора, на ковре у дивана, на котором разрешалась герцогиня, он увидел увядший букетик фиалок. *** Через два часа после этого граф Разумовский тихими шагами вошел в кабинет к герцогу. Ван дер Хольт все уже знал. Он стоял у окна и курил тонкую папироску. Как только дверь затворилась, он не оборачиваясь к Разумовскому встретился с ним взглядом в стекле окна. Сухие глаза герцога оскорбляли чувство графа. Он стал сухо благодарить за помощь графа и за доктора, граф резко прервал его и оба умолкли. У Разумовского были сотни вопросов, которые он не мог заставить себя задать, и главным был, что делать с ребенком, что ждет его теперь. Герцог прочел все это на лице графа. - Ах, monsieur le comte, жаль, что не вышло сына, - растеряно пробормотал тот. И невысокое мнение о герцоге ван дер Хольте перешло в душе графа Сергея Дмитриевича в чувство недоброжелательного презрения. Герцог считал необходимым отправить девочку с кормилицей в австрийское имение, в Петербурге ему не было надобности в ребенке. Для графа наступила та минута нравственного колебания, которая решает участь сражений. Он решил для себя, что его кровь не будет расти на чужой земле с чужими для нее людьми, без святок и пряников, и старой няни пока жив он. - Послушайте, herzog, ведь это дитя вам не нужно. Отдайте девочку мне в память о ней. Я ее возьму к себе, ведь вам все равно, - граф запинался и повторял одно и тоже, у него были слабы нервы. Герцог не противился, и утром с кормилицей и пищащим свертком граф вернулся в дом Пчелкиных. *** С людьми, окружавшими его, от офицеров до слуг, князь Олег был резок и неизменно требователен, и потому, не быв жестоким, он возбуждал к себе страх и почтительность , каких не легко мог бы добиться самый жестокий человек. В доме, в который два дня тому назад он вошел гостем, Волков незамедлительно сделался хозяином, он принимал чиновников и приказчиков, хлопотал о наследстве новорожденной, вникал в дела рязанских имений Пчелкиных. С ним советовался повар об обеде и управляющий о счетах, доктора отчитывались о состоянии больной и здоровье девочки - все хлопоты князь взял на себя, и шум и толкотня не достигала детской части дома, где Разумовский не отходил от племянницы. Граф не спал уже двое суток, он сидел неотлучно у детской кроватки с кормилицей и старой няней Юлии Павловны и боялся каждого звука младенца. Доктор уверял его, что ребенок здоров и, кроме детских болезней, без которых невозможно само детство, опасаться было нечего. Доктора больше волновало здоровье самого Разумовского. Граф был болен, его нервы расстроены, он не давал себе отдыха и не ел, о чем доктор и доложил Князю Олегу и рекомендовал тому немедленно после похорон ехать в деревню. Волков послал за графом, Сергей Дмитриевич не показывался ему ни разу с дня, когда принес младенца в дом. Графа шатало при ходьбе, он был слаб и бледен и в кабинете, где обосновался Волков, бросился в кресло и закрыл лицо руками. Князь Олег бесшумно подошел к креслу и опустился перед ним на колени, он отнял бескровную руку без перстней и оставил на ней сухой поцелуй. Граф посмотрел на него красными опухшими глазами. - Сережа… - Нет, князь, послушай, мы…уедем с ребенком, не будем тебе мешать…ведь я даже не сказал, не спросил…я не мог, - графа трясло и слезы вновь полились по впалым щекам, - не мог поступить иначе. - Сережа…- князь бросился утирать его слезы и целовать изможденное потухшее лицо. - Я не затем за тобой послал…ты болен!Мы поедем в Алексино вместе, я тебя никогда не оставлю…Ты помнишь? Я навек твой… - А ребенок?.. - Будет с нами, мы вырастим ее как свою. За рязанскими имениями я присмотрю, приданое будет как должно, ничего не бойся. - Да ведь ты уже смотришь мое имение! - Это ничего, ничего… - Олег, Олег…- шептал Разумовский, его душили слезы любви, умиления и надежды. С графиней Верой Васильевной сделался удар в момент смерти дочери. В тот же день ее перевезли в дом Пчелкиных и окружили докторами. На вопросы Волкова доктора только качали головами, на выздоровление надежды не было, русский доктор советовал скорее причастить больную и половина графини наполнилась людьми в рясе и запахом ладана. Через два дня, в день воссоединения князя с Разумовским графиня-мать умерла. Через три дня отпевали мать и дочь, и прощаясь с ними, граф Разумовский взошел на ступени гроба. Он был весь в черном, с фиалками в петлице, очень бледен и слаб, его под обе руки поддерживал князь Олег и Виктор. Граф поцеловал восковую ручку сестры спокойно лежавшую на другой и лоб графини-матери. Лицо его было сухим. Он уже не мог плакать. Еще через пять дней крестили Елизавету, вопреки опасениям герцога августейшая императрица изволила стать крестной матерью. Крестный отец - князь Олег, вздрагивая, боясь уронить, носил младенца вокруг золоченой купели и передавая его крестной матери. Граф Разумовский, замирая от страха, чтоб не утопили ребенка, выглядывал у них из-за плеч, ожидая окончания таинства. *** Из девичей слышался каждый день смех и песни, шились пеленки, вышивались чепчики и крошечные рубашечки. Старинный дворянский дом Волкова ожил и помолодел от присутствия молодой новой жизни, принесшей с собой тот особый детский быт с няньками, кормилицами, девушками, француженкой гувернанткой, с детским радостным смехом и пронзительным плачем. В тишине и деревенском единообразии, простоте и определенности барской жизни граф нашел лекарство и успокоение. Всю любовь к своей сестре и ее матери, вырастившей Сергея Дмитриевича как своего, он отдавал теперь Lise, занимался ею, вникал полностью в ее младенческую жизнь с пеленками и коликами и мечтал, как будет учить ее французскому и танцам, а Олег Давидович станет отваживать недостойных женихов их подопечной. Граф сидел за ужином в кабинете князя Олега, только возвратившегося с Петербурга. Волков прямо в кабинете скинул запыленное платье и присел к низкому столику в распахнутой на широкой сильной груди рубахе. Он сутки не спал, гнал лошадей, чтобы вернуться к своим; в Петербург граф прислал записку, что девочку лихорадит, и просил скорее вернуться, к приезду князя обошлось и наступило долгожданное облегчение. В девичьей молились и жгли свечи, Елизавета спокойно спала в своей кроватке под присмотром нянек впервые с отъезда князя. - Мне только одного жаль, что мы тебя вызвали с Петербурга, и ты ночь не спал, mon prince, - граф с досадой покачал головой. - Пустое, Сережа, я знаю ты сам не спал, пока я был в отъезде, я рад только, что кончилось, и Lise здорова. Волков вытянул босые ноги к огню, у которого они сидели на больших турецких подушках с ужином, и налил вина графу и себе. Они помолчали, глядя на огонь, каждый думая о своем и изготовляясь поделиться всем, что случилось за неделю разлуки, сказать друг другу то ,что не невозможно было облечь в слова в письмах, а передавалось взглядом, касанием и наклоном головы. - Анна Павловна Ш. пишет, что герцог уж присматривает невест, у нее есть теперь для него две из богатых на примете, - спокойно проговорил граф, не отрывая своих прекрасных голубых глаз от огня. Его презрение к зятю было столь глубоко, что подобная низость уже не возбудила его удивления и гнева. - Мне только страшно становиться, что коли б я не зашел к нему тогда, мы б ее никогда не видали, росла б она чужой нам в австрийской глуши. Как мне жаль, что она не Пчелкина, не Разумовская…Елизавета ван дер Хольт - насмешка над памятью Julie. Князь Олег молча, опираясь широкой красивой рукой о плече Разумовского, поднялся из-за низкого османского столика и потянулся к пыльной шинели, с дороги равнодушно брошенной им на кресло для слуги. Волков извлек из внутреннего кармана плотный пакет затянутый лентами и подал Сергею Дмитриевичу. - Я не видал герцога в Петербурге , но имел честь видеть государя, - Разумовский ловко развязал ленты и среди писем и прочих бумаг увидел особое распоряжение с императорским знаком. - Олег, ты…что же это?.. - граф не нашелся, что сказать, не сон ли это в самом деле. - С протекции августейшей императрицы я получил аудиенцию государя и высочайшее соизволение усыновить девочку. Сережа, она теперь Елизавета Сергеевна, графиня Разумовская. Разумовский, смеясь и плача от счастья, бросился своему князю на шею, расцеловал его суровое лицо, всегда строгое и непроницаемое для других, но самое доброе и нежное для него. *** Граф в халате и простоволосый ходил по зале, отдавая приказания старшему повару о спарже, свежих огурцах, землянике, теленке и рыбе для обеда в честь именин князя. Волков со своей привычкой к неограниченной власти после отставки принял на себя должность губернского предводителя дворянства и был утвержден императором. Теперь на его именины поздравить князя съезжались со всей губернии. Князь велел никого не принимать, кроме приглашенных к обеду нескольких бывших сослуживцев и достойных по разумению Волкова людей. Через открытое окно залы, в которой Разумовский отдавал распоряжения об ананасах из теплиц графа Б***, доносился смех и девичий визг. Маленькая рыжеволосая девочка в мятом испачканном платьице, визжа и веселясь, убегала от затянутой француженки в лентах. Та, задыхаясь от жары и еле дыша, старалась утихомирить свою воспитанницу. - Comtesse, миленькая, не бегите, вы упадете, а ваш батюшка меня в Сибирь за это! Oh mon dieu! - Ха!Ха!Ха! А ты догони, догони! - девочка продолжала бегать кругами вокруг своей несчастной наставницы, умильно перебирая тоненькими ножками в узких башмачках по зеленой сочной траве, запнулась нога об ногу, покатилась по траве, испачкав еще больше короткое платье, вскочила, не слушая полное ужаса «mon die!», и смеясь побежала дальше. Сергей Дмитриевич умиленный и тронутый ее баловством, как любой любящий родитель, не замечая ни единого изъяна своего драгоценного чада и внутренне радуясь, что князь Олег, гораздо более строгий в воспитании маленькой графини, был занят в кабинете, полюбовался из окна еще немного на разбушевавшегося ребенка и решился спасать гувернантку. Он пошире распахнул окно и высунулся из него, не смущаясь своего халата перед домашними: - Lise, милая, ступай ко мне чай пить! - крикнул граф. Девочка остановилась и задрала рыжую завитую головку, отыскивая откуда звучал голос отца. - С вареньем, папенька? - крикнула девочка. Ей не полагалось десерта до обеда, но она знала, что сегодня особенный праздничный день, видела чисто и нарядно одетых слуг и множество карет и бричек на парадном дворе. Большие круглые голубые глаза маленькой графини светились от предвкушения угощения. - С вареньем, милая! - улыбаясь крикнул граф и затворил окно. Из дома вышла старая няня графини, единственная, кого из нежной детской любви еще слушалась Lise, кроме отца и крестного. - Идемте, матушка Лизавета Сергеевна, барин зовут! Матерь божья! Чумазая! - няня бросила неодобрительный взгляд в сторону француженки. - Надобно платье сменить! Нельзя же так к графу! Весело подпрыгивая на каждой ступеньке девочка за руку со старой няней вошла в дом.