Хрупкий

— В конечном итоге, может, ты и прав насчет Джорно, — Буччеллати крадет у Аббаккио зажженую сигарету, с тяжелым вздохом прислоняясь к перилам балкона — гот даже не удосуживается выразить недовольство неожиданной кражей: после вкинутой самим Бруно сплетни о золотом отродье та и вовсе теряет значимость. Случается такое нечасто; как же, чтобы сам капо жаловался на кого-то из своей команды, тем более говоря за их спиной гадости. И все же. — И что ты имеешь в виду под «Может, ты и прав»? — Аббаккио поворачивается к мужчине, стараясь видом показать незаинтересованность — хотя на самом деле всем телом и желает узнать его мысль. Показать это он не осмелится. У всех же есть недостатки. И какой у него? Безобидная тактика манипулирования, позволяющая вывести разговор в такое русло, что ему будут готовы преподнести все новости на блюдечке с голубой каемочкой. Ну или золотой, в данной ситуации. Буччеллати затягивается украденной сигаретой и пожимает плечами в ответ, замолкая на мгновения, словно подбирая слова и взвешивая их смысл. Аббаккио, пользуясь моментом, еще раз поджигает еще одну полусожженную раковую палочку между пальцев брюнета, от чего тот ее едва не роняет. Гот расплывается в виноватой улыбке. — Что-то в нем не так, — наконец выдает Буччеллати, бездумно глядя на залитое лунным светом Тирренское море и нескончаемые ряды крыш, доходящих почти до воды. Аббаккио слегка вскидывает бровь — изо всех сил старается не выдать ни малейший интерес. Но как же не терпится, чтобы капо раскрыл все карты. И все-таки уточняющие вопросы и тому подобное решено отложить на потом. Смущать Буччеллати он не хочет. Или, что еще хуже, заставить замолкнуть в осознании того, что Аббаккио так внимателен лишь из-за личной неприязни к Джорно. Он прикусывает язык, и капо продолжает. — Я сначала думал, что он просто такой: добродушный, слегка неуклюжий. Словно взрослый. Даже слишком зрелый для своего возраста. Что все его мечты и разговоры наивны, потому что ему, в конце концов, сколько, шестнадцать? Но мне кажется, что за этим всем кроется нечто большее. — Большее? — Аббаккио выдыхает дым, отмахивая его в сторону, и бросает взгляд на Буччеллати, позволяя себе чуть ярче проявить интерес. — Ага, — кивает брюнет, туша сигарету о металлические перила. — Тебе ли не знать, как он зациклен на себе и постоянно во всем ищет намеки? «Когда я стану боссом», — цитирует он, слегка закатывая глаза. Аббаккио усмехается. — Я думал, ты следующий в очереди, — замечает он, и Буччеллати кивает. — Даже не сказал бы, что мечтаю им стать, честно говоря. Слишком ответственно. Я пытался ему это объяснить. Что нам нужно время. Месяцы, а может и годы. И бороться нужно изнутри. А с тех пор, как мы об этом поговорили, он стал… — Замкнутым? — подсказывает Аббаккио, не в силах устоять. Он полностью разделяет эти мысли о Джованне. От него исходит такое сильное чувство собственного достоинства, помпезность и минимальное сочувствие. И наконец выясняется, что это не он так предвзят. Наоборот, подозрения вполне оправданны. Даже очень оправданны. — Ага. Чувствую себя так, словно сделал что-то, что не должен был. Может, сказал что-то не то. Хотя, теперь оглядываясь назад и вспоминая разговор, ничего не приходит на ум. По крайней мере, я бы повторил ему то же, что изначально и сказал, — что ему стоит быть терпеливее. Стать более кротким. Аббаккио кивает и снова затягивается. — Может, он подумал, что ты его считаешь недостаточно хорошим для такого? И его это задело за живое, — смеется он — беззаботное предположение, думает он, скрывая настоящие мысли и надеясь, что Буччеллати — Бруно — поймет. Естественно Джованна сильно переживает о том, как о нем подумают люди. И что именно они подумают. Никаких сомнений. Бедняга, как недостающий кусочек, вписывается в головоломку. Это его жестокое детство, о каком Аббаккио узнал из архивных записей и найденных из любопытства пленок, которым он посвятил всю неделю. Может, и не стоило этого делать. Не стоило лезть в жизнь Джованны без его разрешения. С другой стороны, недоверие, которое он испытывал с первого взгляда, никуда не делось. И очарование Буччеллати, то, как он позволяет по первому требованию жать любые кнопки, дает Аббаккио полное право беспокоиться. Они ведь, все-таки, команда. Должен же быть какой-нибудь испытательный срок, хотя Буччеллати, видать, так не думает. — Знаешь, я сначала даже думал, что он шутит, — вздыхает капо, опираясь обеими руками на перила и перегибаясь вперед. — Он так прямолинейно общался, что я просто решил, что у него что-то вроде недостатка внимания. И он это перерастет. Вполне подходило под ситуацию, под его поведение. Мне казалось, что он просто недостаточно зрелый, понимаешь? Не все же вокруг Фуго. Они вдвоем смеются, и вдруг Аббаккио закатывает глаза. — Фуго — вообще отдельный случай, — замечает он, выдыхая дым, снова отмахивая его от Буччеллати. — Когда-то меня тренировали в различных стилях допроса, основанных на характере человека. Еще в академии, — он вздрагивает при этих воспоминании, но все же заставляет себя говорить как можно более спокойно, борясь с желанием схватить брюнета за плечи здесь и сейчас и наконец избавить его от слепого очарования Джованной и успешных манипуляций этого сопляка. Хотя это не сработает. Пока. Он в меньшинстве, а остальные члены команды очарованы не меньше — они должны увидеть все собственными глазами, думает он. А пока он ограничивается осторожными замечаниями. — У меня, конечно, нет права тебе указывать, что делать, пусть это и необходимо для улучшения работы в команде. Но… — он тушит сигарету о бетонный цветочный горшок, приделанный к балконным перилам. — прошу, будь с ним осторожен. Боюсь, он из тех, кто начнет молча действовать, если ты сделаешь его простым капо, а не боссом. Когда мы, наконец, ну, ты понял. Буччеллати усмехается в ответ. Дескать, беззаботно. — Знаю, — он расплывается в улыбке, слегка колеблясь. — Если. Если. На лице капо Аббаккио вдруг замечает тень сомнения — страх, как он надеется, вызванный не этими опасениями. Как бы там ни было, выпроваживать Джованну уже поздно. И он, все же, будет более безопасен под присмотром команды. Слишком умный, чтобы дать себя убить, этот сопляк чертовски страшен, предоставь его самому себе. И кто знает, спрашивает себя Аббаккио, что бы с ними всеми стало, если бы золотому отребью действительно удалось осуществить свой великолепный план насчет гангстеров. Хотя он сомневается, что Джованна сможет справиться с такой сложной организацией, — с небольшим удивлением отмечая, что лицо Буччеллати, кажется, омрачено теми же мыслями. Если. Нарцисс.