Странные дети

Месяцы, которые последовали за смертью дедушки, я провел в бегах. Мать гнала по заброшенным дорогам, говоря, что нам нельзя останавливаться. Не сразу я понял, от чего мы бежим. В голове до сих пор царила суматоха. Чудовища из дедушкиных историй заставляли меня ругаться каждого шороха. Но потом я понял, что главными чудовищами, от которых спасала нас мать, был мой родной отец и люди, служившие ему. Но и уродливые чудовища не давали покоя. Меня преследовали кошмары, и я с криком вскакивал посреди ночи. Я так скрежетал зубами во сне, что мне приходилось защищать их капой, чтобы не раскрошить до основания. Стоило мне закрыть глаза, как передо мной снова возникало увиденное в лесу чудовище со ртом, полным щупалец. Я был убежден, что это оно убило дедушку и скоро вернется за мной. Иногда на меня накатывала та же тошнотворная паника, которую я испытал тем вечером, и я был твердо убежден, что оно притаилось и ждет где-то совсем рядом — в темной роще, возле соседней машины на парковке, за гаражом, в котором я держал велосипед… Я решил для себя эту проблему, сосредоточившись на более важных вещах, а именно - бегство и выживание. Я винил себя в том, что произошло. Если бы я только ему поверил, — без конца твердил себе я. Но не поверил, и мать тоже. И теперь я знал, что он чувствовал, — мне тоже никто не верил. Моя версия событий казалась абсолютно рациональной, пока мать не вынуждала ее озвучить, и тогда она представала полным безумием. Я рассказал маме обо всем, что произошло, даже о чудовище, а она только кивала и ничего не говорила. Впервые за несколько недель мать на меня наорала. Я с облегчением вслушивался в эти привычные, родные звуки. Я тоже выкрикнул в ответ пару гадостей. Что она рада тому, что дедушка Хэтфорд умер. Что, кроме меня, его никто по-настоящему не любил. Вместо ответа Мэри влепила мне оплеуху. Затем я достал большой альбом и попробовал нарисовать чудовище. Мать клялась и божилась, что не видела в лесу никакого чудовища, хотя я светил фонариком прямо тому в лицо. Зато она слышал лай. Мы оба его слышали. Поэтому никто особенно не удивился заключению полиции, гласившему, что дедушку убила стая озверевших собак. Судя по всему, такую стаю видели неподалеку. Всего неделю назад она напала на женщину в Сенчури-Вудз. И это тоже произошло ночью. — Именно тогда, когда этих чудовищ труднее всего разглядеть! — воскликнул я, обращаясь к матери. Но та лишь покачала головой и пробормотала что-то насчет того, что мне нужен псих. — Ты хочешь сказать, психиатр, — вздохнул я. Мы сидели на плоской крыше заброшенного дома, наблюдая закат солнца над заливом. — Думай что хочешь, но я тебе честно скажу, — вздохнул она. — Продолжай чесать о монстрах, и в итоге тебя упекут. Вот тогда ты действительно станешь особенным мальчиком. — Хватит меня так называть. Она щелчком отбросила сигарету и пару минут спустя она уже шагал прочь. Прошло несколько месяцев, прежде чем я решил заговорить об этом снова. * * * Конечно же, мать не повезла меня ни к какому психотерапевту, но теперь каждое моё слово она воспринимала в штыки, принимая за очередные выдумки. В одном из городов, которые мы проезжали, она показала меня какому-то дядьке - уж не знаю, был ли он психиатром, или самым настоящим психом... Но в том, что никакой лицензии у него нет - сомневаться не приходилось. Ради меня мать рискнула остаться здесь на какое-то время. Я не сопротивлялся - знал, что нуждаюсь в помощи. К тому же мне хотелось, чтобы хоть один человек принял мои слова за правду. Поверил в то, что это может быть реальностью. Однако... Этот психотерапевт не вызывал во мне доверия. И, даже реши я рассказывать посторонним эту историю - это был бы совсем другой человек. Так я думал. Я полагал, что окажусь крепким орешком, но доктор Морияма раскусил меня на удивление легко. Своим спокойствием и невозмутимостью он практически загипнотизировал меня. Ему хватило двух сеансов, чтобы убедить меня в том, что чудовище было не более чем продуктом моего перевозбужденного воображения. Смерть дедушки так меня потрясла, что я начал видеть то, чего на самом деле не было. Ведь изначально именно дедушка Хэтфорд поместил это существо в мое сознание, объяснял доктор Тэ. Поэтому не было ничего удивительного в том, что, пережив самое жестокое в своей короткой жизни потрясение, я увидел то, чего всю жизнь боялся мой дед. У этого состояния даже было название: острая стрессовая реакция. — Это так тупо, — пошутила мама, услышав мой диагноз. — Не вижу в этом ничего острого. Ее шутка оставила меня равнодушным. Все, что угодно, лишь бы не простой диагноз «помешательство». Но то, что я больше не верил в чудовища, никак не улучшило моего состояния. По ночам я по-прежнему просыпался от кошмаров. Я вздрагивал и страдал от мании преследования. Я испытывал затруднения в общении с другими людьми, и далеко не сразу мне стало лучше. Не прибавляло уверенности и то, что мы останавливались в грязных отелях, спали на холодных полах спина к спине и шарахались от большинства людей. А причиной тому был мой безумный отец, который устроил на нас охоту, словно мы были какими-то дикими животными. Как только стало ясно, что мое безумие временное, задача доктора Тецудзи свелась к выписыванию рецептов. Тебе все еще снятся кошмары? У меня кое-что от этого есть. Паническая атака в школьном автобусе? Вот это тебе поможет. Не можешь уснуть? Давай увеличим дозу. От всех этих пилюль я толстел и тупел, но продолжал влачить жалкое существование и спал всего по три-четыре часа за ночь. Поэтому я начал лгать доктору. Я делал вид, что все хорошо, в то время как мешки у меня под глазами были видны невооруженным глазом, а любой неожиданный звук заставлял меня нервно вздрагивать. В течение целой недели я придумывал сны, которые выглядели скучными и обыкновенными, как сны нормального человека. В одном из них я был на приеме у зубного врача, в другом летал. А однажды я сказал доктору Тэ, что две ночи подряд мне снилось, что я пришел в школу полностью голым. — Как насчет чудовищ? — оборвал он меня. Я пожал плечами. — Никаких чудовищ. Наверное, это означает, что я выздоравливаю? Доктор Голан постучал ручкой по столу и что-то записал. — Я надеюсь, ты не рассказываешь мне то, что, по твоему мнению, я хочу слышать. — Конечно, нет, — заверил я его, скользя взглядом по развешанным на стенах дипломам, свидетельствующим о его профессионализме и компетенции в различных отраслях психологии и психиатрии, включая, разумеется, и умение понять, когда страдающий от острого стресса пацан лжет своему доктору. — Давай начистоту. — Он отложил ручку. — Ты хочешь сказать, что за всю неделю тебе ни разу не приснился этот сон? Я никогда не умел врать. Чтобы окончательно не опозориться, я решил уступить. — Ну, может, только один раз, — пробормотал я. На самом деле на этой неделе не было ни одной ночи, прошедшей без этого сна. Не считая незначительных подробностей, кошмар всегда был следующим. Я скорчился в углу дедушкиной спальни. В окнах угасает янтарный вечерний свет. В руках я сжимаю розовую пластмассовую винтовку и целюсь в дверь. Там, где должна стоять кровать, высится огромный торговый автомат. Только он набит не батончиками, а рядами острых, как бритва, тактических ножей и бронебойных пистолетов. Возле автомата стоит мой дедушка, одетый в старую британскую военную форму. Он скармливает автомату долларовые бумажки. Но пистолет стоит дорого, и мы, кажется, не успеваем. Наконец к стеклу движется сверкающий кольт, но вместо того, чтобы упасть дедушке в руки, он застревает в автомате. Дед изрыгает ругательство на идише, опускается на колени и просовывает внутрь руку, пытаясь схватить пистолет, но теперь застревает и его рука. Вот тут-то они и появляются. Их длинные черные языки скользят по окну снаружи, пытаясь пробраться внутрь. Я целюсь в них и нажимаю на спусковой крючок, но ничего не происходит. Тем временем дедушка Хэтфорд кричит, как сумасшедший: «Найди лисят! Найди петлю! Абрам, ну пашему ты не понимаешь?! Какой ше ты хлупый!» Потом окно лопается, стекло дождем сыплется на пол и черные языки опутывают нас с дедушкой. На этом месте я обычно просыпаюсь. Я обливаюсь потом, сердце пытается выскочить у меня из груди, а все внутренности скручиваются в тугой узел. Хотя сон каждый раз повторялся и мы обсуждали его не меньше сотни раз, доктор Морияма заставлял меня рассказывать его во время каждого сеанса. Он как будто пытался устроить перекрестный допрос моему подсознанию, чтобы найти какой-то ключ к разгадке, который упустил во время всех предыдущих сеансов. — И что говорит твой дедушка во сне? — То же, что и всегда, — отвечаю я. — Насчет Лисов, петли и могилы. — Он повторяет свои последние слова? — Вот именно. Доктор Тэ складывает вместе кончики пальцев и прижимает эту похожую на палатку фигуру к подбородку, являя собой картину «Задумчивый психоаналитик». — У тебя нет новых идей относительно того, что могут означать эти слова? — Ага, есть. Бред собачий. — Брось. Ты же так не думаешь. Я пытался сделать вид, что мне нет дела до последних произнесенных дедушкой слов, хотя в действительности это было не так. Они не давали мне покоя почти так же, как и ночные кошмары. Мне казалось, что я не имею права отмахнуться от них, как от галлюцинаторного бреда, а доктор Морияма был убежден, что, только поняв их значение, я смогу избавиться от своих жутких снов. Поэтому я старался. Кое-что из того, что произнес дедушка, звучало вполне осмысленно. Например, то, что я должен поехать на остров. Он боялся, что чудовища придут за мной, и считал остров единственным местом, где я могу от них спастись, как это когда-то сделал он. Еще перед смертью он проговорил: «Я давно должен был все тебе рассказать». Но он уже не успевал ничего мне рассказать, что бы это ни было. Возможно, поэтому он и оставил след, который мог вывести меня к человеку, способному все мне объяснить, к человеку, знавшему его тайну. Мне казалось, что именно в этом заключается смысл той загадочной фразы о петле, могиле и письме. Сначала я думал, что «петля» — это одна из улиц в Круговой деревне, являвшейся не чем иным, как сплетением похожих на петли дорог. А «Эмерсон» — это человек, с которым дедушка переписывался. Возможно, это был фронтовой товарищ деда, продолжающий поддерживать с ним отношения. Что, если этот Эмерсон живет в Круговой деревне, в одной из «петель» возле кладбища, и одно из написанных им писем датировано третьим сентября тысяча девятьсот сорокового года, и это именно то письмо, которое я должен прочесть? Я знал, что это звучит безумно, но я уже убедился в том, что в жизни случаются и более безумные вещи. Естественно, не найдя ничего в Интернете, я отправился в культурный центр Круговой деревни, где старики играли в шафлборд и обсуждали свои болезни и операции. Я спросил у них, где находится кладбище и знает ли кто-нибудь мистера Эмерсона. Они смотрели так, будто у меня на плечах росло сразу две головы, не в силах поверить в то, что к ним обратился подросток. Впрочем, кладбища в Круговой деревне не было, как и жителя по фамилии Эмерсон. Не было и улиц, в названии которых фигурировало бы слово «петля». Короче, моя теория потерпела полное фиаско. Но доктор не оставлял меня в покое. Он предложил мне рассмотреть кандидатуру Ральфа Уолдо Эмерсона, якобы знаменитого в далеком прошлом поэта. — Эмерсон написал множество писем, — сообщил он мне. — Может, твой дедушка говорил об одном из них? Я подумал, что это как тыкать пальцем в небо, но Морияма не отставал, и однажды днем я попросил маму завезти меня в местную библиотеку. Она долго ругалась и сетовала на то, что я бесполезный и глупый, что со мной одни проблемы... В итоге мне пришлось самому по-тихому сбежать из дома, чтобы найти ответы. Я быстро обнаружил, что Ральф Уолдо Эмерсон и в самом деле написал гору писем, большинство из которых были опубликованы. На целых три минуты мой пульс взволнованно участился, потому что мне показалось, что я близок к разгадке. Но потом мне стало ясно, что, во-первых, Ральф Уолдо Эмерсон жил и умер в девятнадцатом веке, а следовательно, не мог написать писем, датированных третьим сентября тысяча девятьсот сорокового года. А во-вторых, его творения были такими заумно-мистическими, что мой дедушка, который никогда не был книгоманом, просто не мог ими увлекаться. Я на себе испытал снотворные свойства творчества Эмерсона, уронив голову прямо на книгу, раскрытую на странице с эссе под названием «Уверенность в себе». И в шестой раз за эту неделю увидел сон про торговый автомат. Я проснулся с такими криками, что меня бесцеремонно выставили из библиотеки. Я покинул ее без сожаления, проклиная про себя и доктора Тецудзи, и его идиотские теории. Очередным ударом стало решение моей семьи продать дом дедушки Хэтфора. Мать упомянула об этом вскользь, словно говоря сама с собой. А ещё она сказала, что домой мы больше не вернёмся. Я сказал ей, что у неё нет сердца. — Я трезво смотрю на вещи, Абрам. То, что сейчас происходит, бывает всегда, когда люди умирают. — Да? Значит, после твоей смерти мне можно будет сжечь все твои рукописи? Она покраснел. Мне не следовало этого говорить. Я знал, что мать ведёт какие-то дневники. Она мне не показывала, однако я видел их мельком. Они лежали на дне её тяжёлого рюкзака. Но вместо того чтобы заорать на меня, она тихо произнесла: — Я взяла тебя сегодня с собой, потому что считала тебя достаточно зрелым. Думала, что тебе это будет по плечу. Похоже, я ошибалась — Ты ошибаешься, когда думаешь, что, избавившись от дедушкиных вещей, ты заставишь меня его забыть. У тебя ничего не выйдет. Она вскинул руки. — Знаешь что? Мне надоело об этом спорить. Ты будешь делать так, как я скажу, Абрам. И это, возможно, спасёт твою никчёмную жизнь. Я пнул кипу журналов и выскочил за дверь. Мы прятались в каком-то доме, где кроме нас явно давно никого не было. Я долго сидел в гостиной, ожидая, что она выйдет и извинится. Но потом понял, что этого не произойдет. Промчавшись через весь дом, я заперся в спальне. Меня окружил затхлый воздух, в котором стоял запах кожаной обуви и кисловатый аромат одеколона. Я прислонился к стене, глядя на вытоптанную на ковре дорожку, ведущую от двери к кровати. Мутноватый солнечный луч выхватил из полумрака торчащий из-под покрывала край коробки. Я подошел к кровати, опустился на колени и извлек ее. Это была покрытая толстым слоем пыли старая коробка из-под сигар. Именно в ней дедушка хранил те самые фотографии. И это единственное, что мне от него осталось. Внутри были хорошо знакомые мне фотографии: невидимый мальчик, левитирующая девочка, силач с поднятым на вытянутой руке валуном, человек с нарисованным на затылке лицом. Снимки были хрупкими и шелушились. Они также казались намного меньше, чем я их запомнил. Глядя на них сейчас, много лет спустя, я поразился тому, какой откровенной подделкой было все это. Чтобы спрятать голову, «невидимому» мальчику достаточно было ловко извернуться. Огромный камень, удерживаемый на весу подозрительно тощим подростком, легко мог быть изготовлен из гипса или поролона. Но, конечно, эти соображения не могли прийти в голову шестилетнему ребенку, особенно если он хотел верить в то, что все это правда. Под знакомыми фотографиями я обнаружил еще пять снимков, которые дедушка Хэтфорд никогда мне не показывал. Сначала я удивился, но, присмотревшись поближе, понял, что такую явную фальшивку распознал бы даже ребенок. Одна фотография являлась смехотворно-примитивным образцом двойной экспозиции и изображала девочку, «заключенную» в бутылку. На другой я увидел «левитирующего» ребенка, тоже девочку, удерживаемую на весу чем-то, скрытым в темном дверном проеме у нее за спиной. На третьей лицо мальчика было грубо «наложено» на собачье тело. Но последние две фотографии по своей причудливости значительно превосходили все остальные и напоминали воплощение мрачных фантазий Дэвида Линча. На одной из них печально-угрюмая маленькая гимнастка изогнулась назад, просунув голову у себя между ногами, как будто позвоночника у нее не было вовсе; на другой красовалась парочка жуткого вида близнецов, одетых в самые странные костюмы из всех, что я когда-либо видел. Даже мой дедушка, забивавший голову внука рассказами о чудовищах с щупальцами вместо языков, понимал, что от вида таких снимков ребенка будут преследовать ночные кошмары. Стоя на коленях на пыльном полу спальни с загадочными фотографиями в руках, я вспомнил тот день, когда понял, что в рассказах деда нет ни крупицы правды. Тогда я почувствовал себя преданным. Сейчас мне стало совершенно ясно, что его последние слова были очередной хитростью, нацеленной на то, чтобы заразить меня кошмарами и параноидальными галлюцинациями, на борьбу с которыми уйдут годы психотерапии и лечения разрушительными для моего организма препаратами. Я захлопнул коробку и принес ее в гостиную, где равнодушно и даже немного безжалостно выбросил это "добро" в помойку. * * * — Так, значит, ты считаешь, что его смерть была бессмысленной? — спросил у меня доктор Морияма. Я лежал на кушетке, уставившись на расположенный в углу комнаты аквариум, в котором описывал медленные ленивые круги его единственный обитатель — золотая рыбка. — А у вас есть идея получше? — поинтересовался я. — Какая-то сногсшибательная теория, о которой вы до сих пор мне ничего не сообщили? В противном случае… — Что? — В противном случае все это пустая трата времени. Тецудзи вздохнул и ущипнул себя за переносицу, как будто пытаясь унять головную боль. — Я не имею права строить умозаключения относительно того, что могут означать последние слова твоего дедушки, — произнес он. — Имеет значение только то, что думаешь об этом ты. — Мне надоел весь этот психотреп, — взвился я. — Какая разница, что я думаю? Имеет значение только то, что это означает на самом деле! Но я думаю, что мы этого никогда не узнаем. А значит, это не имеет вообще никакого значения. Накачайте меня таблетками, выпишите счет, и давайте с этим покончим. Я хотел, чтобы он разозлился и начал спорить, настаивая на том, что я ошибаюсь. Вместо этого он сидел с непроницаемым лицом и барабанил ручкой по подлокотнику кресла. — Похоже, ты сдался, — наконец произнес доктор. — Я разочарован. Мне казалось, ты из тех, кто борется до конца. — Вы просто плохо меня знаете, — ответил я. * * * Восемь лет спустя... Стояла снежная зима. Девятнадцатое января, если быть точным. Был день моего рождения. Я давно перестал считать, сколько мы уже скитались. Но сегодня мне должно было исполниться девятнадцать. Мама обняла меня за плечи и прошептала: — Все нормально? Я был измучен и расстроен. Все, чего мне хотелось, это поиграть на компьютере и, включив телик, забраться в постель. — Я в порядке, — кивнул я, а мама улыбнулась благодарной улыбкой. Я давно - ещё в детстве - научился скрывать свои настоящие эмоции и чувства. В голове всплыл давний разговор с матерью. А кажется, это было только вчера... — Доктор Морияма говорит, что ты уже почти преодолел эту… э-э… всю эту историю с дедушкой. Историю с дедушкой. Она не знала, как это называть. — Острую стрессовую реакцию, — произнес я. — Что? — Так называется то, чем я страдал. Страдаю. Да Бог с ним. — Вот и хорошо. — Она помахал рукой, словно отметая все эти неприятности и оставляя их в прошлом. — Так вот, я тут подумала… Как ты смотришь на то, чтобы этим летом приехать в Тампу? Вместе поломаем головы в нашей штаб-квартире, а? Только ты и я. - Думаешь, там будет интересно? - Интересно? О нет, Абрам. Думаю, там будет безопаснее, и люди твоего злобного папаши до нас не доберутся. Последующие пять минут она пространно описывала план побега, вдаваясь в мельчайшие до неприличия детали, как будто это могло заставить меня согласиться. Закончив, она ухмыльнулась и прищурилась. — Так что скажешь, Лекс? Лекс. Так она звала меня. Это страшно бесило. Даже не "Алекс", а по-девичьи противное "Лекс". Впрочем, без разницы. Это имя, как и двадцать предыдущих, надолго со мной не останется. Полагаю, она была уверена, что я не смогу отказаться от такого заманчивого предложения. Лето, отдых, даль от людей отца... А я скорее согласился бы провести лето в сибирском исправительно-трудовом лагере, чем новом обветшало доме, притворяясь кем-то другим. Я ужасно устал бежать и скрываться. Но выбора не было... — Я не уверен, что это хорошая идея, мам. Ты же знаешь - они идут за нами буквально по пятам. А добираться далеко. Мэри озадаченно сдвинула брови и неопределенно кивнула. — Ну что ж, тогда будем действовать по обстановке. Договорились? И она отошла от меня, не дожидаясь ответа, сделав вид, что увидела кого-то, в чей локоть ей срочно необходимо было вцепиться. Вскоре мать объявила, что пора разворачивать подарки. Она редко бывала в хорошем расположении духа, но сегодня, видимо, был именно такой день. Я потянулся к маленькому свертку. — Вау! — произнес я, взвешивая подарок на ладони. — Обалдеть можно. А что там? — Открой и узнаешь. - Подала плечами мать. - Это от твоего дедушки. Я замер. В комнате воцарилась гробовая тишина. Я смотрели на маму с таким выражением, будто она попыталась вызвать какого-то злого духа. Она опрокинула в горло остатки вина из бокала. — Разверни, и ты все поймешь, — добавила Мэри. Подхватив полупустую бутылку виски, она пошла к выходу. Я сорвал остатки обертки и увидел старую книгу, безбожно зачитанную и давным-давно утратившую суперобложку. Это были «Избранные сочинения» Ральфа Уолдо Эмерсона. Я смотрел на книгу, словно пытаясь проникнуть взглядом сквозь обложку, и не понимал, как она очутилась в моих дрожащих руках. Никто, кроме Тецудзи, не знал о дедушкиных последних словах, а доктор несколько раз обещал мне, что все, о чем мы беседуем в его кабинете, останется между нами, если только я не соберусь выпить бутылку «Драно» или исполнить сальто с моста. Я перевел взгляд на маму, ожидая ответа на вопрос, который не в силах был задать вслух. Она, словно почувствовав мой взгляд, развернулась и пояснила: — Я нашла это в столе твоего дедушки, пока ты был в лесу. Он написал на первой странице твое имя. Я подумала, это означает, что книга предназначается тебе. Благослови Господь мою маму. Все-таки у нее есть сердце. — Всё. Я наверх. - Пьяно хохотнула мать, и скрылась в коридоре. Трясущимися, как у пьяницы, пальцами я открыл книгу. На титульной странице и в самом деле была надпись, сделанная дрожащей рукой моего деда.