Сдержанность

Во всём виновата чёртова жара. Нещадные плюс тридцать семь и не дающая продохнуть влажность — именно они ломают последний бастион здравомыслия Аказы. Но, если быть совсем откровенным, он сам загнал себя в эту ловушку. Ловушку с именем «Кёджуро Ренгоку». Аказа и подумать не мог, что его настигнут такие последствия. Хотя, вполне закономерно, что это был лишь вопрос времени, когда эти последствия неизбежно настанут, но все предупреждения Аказа стойко игнорировал. Оглядываясь назад, к самому началу, возможно, Аказа способен признать, что изначально весомых причин вступать в клуб кендзюцу, помимо того, что там есть Кёджуро, у него совсем не было. Но здравомыслие молчало вплоть до сегодняшнего судьбоносного дня, уступая первенство одной мысли: «Хочу! А значит — надо!» Да, мотивация, строящаяся чисто на желании чаще видеть Ренгоку — достойна уважения. Аказа искренне считает, что только сильные духом способны следовать мечте. Первый звоночек, намекающий, что его увлечение начинает заходить слишком далеко, случился в душе. А точнее — в общих, мать его, душевых, куда после тренировок идут все участники клуба. Душевых, где администрации хватило денег на перегородки между кабинками — хоть что-то! — но не на двери… Да и проблемы не должно было возникнуть: отвернись себе к стеночке да мойся, все ведь одинаковые, чего ты там не видел? Вот только никто почему-то не учёл всё коварство глаз, что против воли — исключительно вопреки желаниям хозяина, конечно же, — каждый раз высматривали кабинку, занятую Кёджуро. А стоящий под потоками воды Кёджуро… ну, на неискушённый вкус Аказы, это что-то из разряда искусства. Ему ничего не оставалось, как загипнотизировано пялиться на крепкую спину, под кожей которой перекатывались натренированные мышцы, облизывать взглядом прилипшие к шее и плечам потемневшие от воды золотые волосы. И, — он не признается вслух даже при жестоких пытках, — буквально зависать на округлых ягодицах, при взгляде на которые фантомно покалывало в пальцах в желании сжать идеальные полушария. Не считая себя ослеплённым безумцем, Аказа довольно быстро обнаружил минусы нового уровня своей помешанности увлечённости Кёджуро. Отягощённому напившимся кровью органом, ему приходилось дольше других оставаться в душевой, ожидая, пока все покинут его личное место преступления, чтобы избежать появления свидетелей силы его восхищения другим человеком. Даже ловя многозначительные взгляды Гютаро, приправленные ухмылками, Аказа вплоть до сегодняшнего дня не признавал этот первый звоночек, вопящий, что его увлечённость вышла на почти совершенный уровень. Тем более, он также довольно быстро обнаружил и плюсы, способные перебить все сомнения. Его новая душевая рутина требовала от него настоящей смекалки, чтобы занять кабинку напротив Кёджуро; скрытности, как у настоящих шиноби в старину, чтобы никто не заметил его реакций и направления взгляда; и даже магию гибкости, чтобы смотреть через плечо и одновременно мыться, скрывая стояк. А что это, как не разностороннее развитие? Второй звоночек, что не удивительно, был примерно там же. Не в самих душевых, нет. В раздевалке. Следуя своей выработанной рутине, дожидаясь, когда Кёджуро первый снимет с себя форму, обмотается полотенцем и пойдёт в душ, Аказа неспешно выбирался из хакама, пребывая в полном спокойствии и безмятежности (если так можно назвать мысленную оду восхваления идеальных ягодиц), ожидая своего часа, чтобы занять выгодную кабинку. И в момент истины, когда Кёджуро, отвернувшись к шкафчику, снял с себя последнюю вещь, а Аказа громко сглотнул, мысленно очерчивая пальцами полукруг, всю магию момента — а эти моменты важны, ведь Аказа в принципе имеет только эти минуты наслаждения после тренировок! — разрушил Узуй. Не утруждая себя тем, чтобы прикрыться полотенцем, Узуй, проходя мимо Кёджуро прогулочным шагом и напевая хитовую попсовую мелодию себе под нос, видимо тоже обратил внимание на… на друга. И, недолго думая, со всего размаху шлёпнул полотенцем того по ягодицам, считая, что это удачная идея. Для Аказы всё происходило словно в замедленной съемке. Из шока вырвал довольный смех Узуя и неловкая улыбка на лице Кёджуро. Нет, положа руку на сердце, Аказа признаёт, что это зрелище моментально заняло его топ-пять воспоминаний с пометкой «восемнадцать плюс». Вид и правда незабываемый. А покрасневшее место удара делало почти физически больно — его хотелось приласкать, успокоить кожу… Самому шлёпнуть, но уже рукой. Вся проблема заключалась в том, что помимо эстетического наслаждения Аказа почувствовал, как его глаза заволокло красным. Что чёртов Узуй себе вообще позволяет?! Сдавившие грудь ревность и чувство собственничества, на которые он не имел права, Аказа распознал не сразу. Только после многочасовых рассуждений, какого наказания достоин Узуй (рука ему, очевидно, не нужна), что это за дружба вообще такая, что один из друзей себе позволяет подобное, Аказа невольно допустил фатальную мысль: по-хорошему, только он должен иметь право так прикасаться к Кёджуро. Позволил фатально утвердиться ощущению, что ему стало катастрофически недостаточно просто смотреть на Кёджуро. Хотелось иметь право касаться. Обладать. Этот второй звоночек заставил его напрячься, но к следующему дню, увидев Кёджуро в коридоре, Аказа быстро отмахнулся. Он же не зверь какой-то, мало ли, чего ему там хочется? Раньше было достаточно просто смотреть — и дальше так сможет. Очевидно, Аказа не очень хорош в понимании себя. Сейчас же, когда ногу простреливает болью растяжения из-за того, что Аказа засмотрелся в распахнутое кендоги Кёджуро и позабыл о правильности приземления на ступню при выполнении разворота-уклонения, все воспоминания об этих предупреждениях быстро проносятся в его голове. Но не очевидное растяжение голеностопа является проблемой. Основную опасность представляет спешащий впереди всех на помощь Кёджуро, уже схвативший аптечку. И если обычно вся эта доблестность и доброта Кёджуро в глубине души Аказу умиляла, то сейчас его сердце испуганно забывает о перекачивании крови. Он понимает, что все предупреждающие звоночки давно пропущены, и сейчас настало время финального испытания его силы воли. Потому что Кёджуро очень быстро оказывается слишком близко, приседая на пол прямо у ног примостившегося на скамье Аказы. — Нет, пожалуйста, только не ты, — в ужасе умоляет Аказа, не смея даже моргать, когда в одном метре от его лица оказывается Кёджуро. Такое положение было бы счастьем, если бы вся кровь в его теле мигом не хлынула в южном направлении, а лицо Аказы не приобрело нездоровый румянец. Это… это катастрофа. Как ему скрыть свои реакции от всех присутствующих и самого Кёджуро в частности, когда тот так близко?! Смогут ли хакама скрыть его радость от близкого контакта? — Не бойся, больно не будет, я знаю, что делать, — улыбаясь, отмахивается Кёджуро, ставя рядом с собой аптечку. Аказа, скрипя зубами, думает, что лучше бы было больно. И как можно сильнее. Ибо только так он смог бы отвлечься и не бороться с тахикардией, ведь Кёджуро берёт в руки его травмированную ногу и аккуратно, будто фарфоровую, осматривает её. — М-м, выглядит не так плохо! Но без холодного компресса не обойтись! Кёджуро небрежно зачёсывает пятернёй свои волосы назад, и этого простого движения достаточно, чтобы Аказу обдало запахом мускуса и чего-то напоминающего запах солнца. Невольно вдохнув поглубже, он лишь сильнее сжимает зубы, уже не беспокоясь, что такими темпами те могут и потрескаться: ну вот почему от Кёджуро не может нести как от всех нормальных людей после тренировки?! Почему даже запах его горячей кожи — манит? Сидя на лавке, возвышаясь над умостившимся на полу Кёджуро, Аказа прикусывает острым клыком нижнюю губу. «Необходимо отвлечься!» — судьбоносно решает он, но расхристанное из-за усердной тренировки кендоги Кёджуро остаётся безучастным к любым его решениям. Оно беззастенчиво открывает вид на развитые грудные мышцы и горошины сосков, не оставляет места фантазии и ниже — кубики пресса можно пересчитать даже с очень плохим зрением. А у Аказы никогда не было жалоб на глаза. И именно поэтому он проигрывает даже не начавшийся бой этому срамному виду. И не важно, что большинство присутствующих примерно в таком же полуобнажённом состоянии, а Гютаро и вовсе предпочитает заниматься топлес. Аказа никого не замечает, жадно следя за жизненным путём капельки пота: она скатывается по шее, ненадолго задерживается между ключицами и, ведомая земным притяжением, устремляется вниз, будто специально выделяя жёсткую вертикальную линию пресса. Желание отвлечься умирает в забытьи, когда Аказа поднимает глаза обратно — чуть выше, ловя возможность вблизи рассмотреть все грани и переливы цвета радужек Кёджуро. Ощущение такое, будто он смотрит в пламя. Вблизи громкий голос Кёджуро словно отдаётся эхом во внутренних органах Аказы, проникает внутрь каждой клетки, но, что именно Кёджуро говорит — он совершенно не слышит. Даже когда тот радостно восклицает, доставая пакетик для холодного компресса. Знай Аказа заранее, что за этим последует — не смотрел бы на прилипшие к шее золотистые волосы, от влажности на кончиках закручивающиеся в кольца, а попытался бы сбежать, забив на растяжение голеностопа. Он упускает последний шанс на побег. Сложив пакетик с гелем вдвое, Кёджуро крепко обхватывает его и начинает трясти, работая рукой от себя и к себе, как если бы… Точно в том положении, в котором обычно мужчины себе помогают сбросить напряжение. В этот момент Аказа узнаёт, что такое туннельное зрение. Весь мир сужается к крепкому хвату, глаза жадно впитывают вид набухших вен, выделяющихся на порозовевшей после тренировки руке. По ним нестерпимо хочется провести пальцами, губами, языком и прикусить зубами. — Извини, срок годности геля почти подошёл к концу, нужно чуть больше времени, чтобы он охладился, — продолжая трясти пакетик, виновато улыбается Кёджуро, не совсем верно истолковывая мучения Аказы. — Может, всё же стоит обратиться в медпункт? Ты покраснел. От травмы может подняться температура, — заботливо предлагает Кёджуро. О, если бы медсестра или хоть один доктор в мире знал, как избавиться от этой напасти, Аказа непременно бы обратился! Но знать такие подробности Ренгоку не стоит. А вот что действительно стоит сделать, так это выдать адекватную причину, почему он выглядит так, будто с минуты на минуту взорвётся от перевозбуждения. Внезапно сбоку раздаётся тихий смешок, в котором Аказе мерещится угроза. Бросив быстрый взгляд на ухмыляющегося Гютаро, явно веселящегося от разворачивающейся перед ним сцены, Аказа чувствует неладное. Гютаро, как повелось, оправдывает его опасения. — Повезло, что все присутствующие здесь совершеннолетние, Кёджуро, — мерзко тянет Гютаро, даря Аказе персональную ухмылку, говорящую, что он отлично осведомлён о том, что творится в его голове, — ты трясёшь этот пакет так, будто… «Будто демонстрирует, как правильно заниматься самоудовлетворением!» — мысленно заканчивает Аказа. От ужаса на затылке шевелятся волосы. Если придурок озвучит эту мысль — а он вполне на это способен, — Аказе ничего не останется, как убить его. А потом и себя. Ведь тогда станет довольно очевидна причина его красных скул и не моргающего взгляда. — Хм, будто ты профессиональный бармен, ловко орудующий шейкером, — выдержав паузу, Гютаро заканчивает предложение. Аказе всё равно кажется, что все окружающие прекрасно поняли толстый намёк в его словах. Ну никому не пришла бы в голову мысль про бармена. Правда же? Не мог же он один додуматься до своих ассоциаций, верно? Совершенно не поменявшись в лице, Кёджуро, продолжая улыбаться, прикладывает холодный компресс к повреждённому участку ноги. Аказа сглатывает. Хорошо, что Кёджуро не утратил наивности и не замечает слона в комнате. Поняв, что ничего интересного больше не предвидится, все собравшиеся возвращаются к тренировкам, оставляя Аказу страдать без явных свидетелей. Все старания, потраченные на искоренение мыслей о том, как ощущается сильная рука, поддерживающая его ногу, как контрастирует тёплый оттенок кожи Кёджуро с его бледным, идут насмарку. То, что Аказа вполне мог бы отказаться от помощи и сам приложить компресс — в голову не приходит. Почему Кёджуро всё это делает? Ведь Аказа мог спокойно и сам справиться. Подобные вопросы остаются риторическими в течение всех десяти минут, за которые холод медленно борется с воспалением и болью. Эти десять минут кажутся Аказе одним мгновением и одновременно вечностью. Он снова смотрит в распахнутое кендоги и думает, почему Кёджуро не носит под ним хадаги. Снова смотрит на шею и размеренно пульсирующую артерию. После тренировки у Кёджуро сильнее выделяются вены. Значит ли это, что так происходит со всеми его участками тела, когда те разгорячены, и не обязательно, что только тренировками? От этой мысли предатель в штанах снова дёргается, и Аказа чувствует, что белье увлажняется от выступившей смазки. Ему срочно нужно бежать, пока не стало ещё хуже — не хватало кончить просто смотря на Кёджуро и от прикосновений его рук! — Всё, — задушено говорит Аказа. — Спасибо. Я пойду. Он неловко выдёргивает ногу из тёплых рук и встаёт, стараясь не сильно натруждать пострадавшую конечность. Но и это оказывается очередной ошибкой. Поднявшись, Аказа с ужасом зажимает нос, молясь, чтобы из него не пошла кровь — его пах оказывается ровно напротив лица оставшегося сидеть на полу Кёджуро. Ему срочно нужно уединиться! И плевать, что он в спортивном зале универа. Нужно просто уйти подальше от Кёджуро и… — Давай, опирайся на меня, я тебя провожу! — бодро кивнув, Кёджуро резко поднимается и вновь подходит совсем близко, предлагая своё плечо. — Чт… Нет, я и сам доберусь до душа! — в ужасе шипит Аказа уже даже не пытаясь сохранить остатки вежливости. Но он не учитывает всю силу желания помочь Кёджуро. — Нужно беречь связки, чтобы быстрее вернуться к тренировкам! Конечно, я провожу тебя к раздевалкам и к душевым! — улыбаясь, говорит Кёджуро тоном, явно свидетельствующим, что он не способен изменить своего решения. — А потом я провожу тебя домой!

***

Как долго человек может находиться в состоянии сильного возбуждения? Этого Аказа не знает, но он чувствует, что скоро сможет ответить на этот вопрос благодаря личному опыту. Путь к раздевалкам был неловким, но когда дело дошло до подготовки к душу — Аказа был уверен, что всё раскроется именно в тот момент. Ведь как можно скрыть свой стояк, когда нужно полностью раздеться? Правильно будет сказать: «никак». Кёджуро оставался глух к чужому шипению и вялым попыткам отвязаться от заботы, а сам Аказа морально готовился к грядущему чувству отчаяния из-за краха. Но, смирившись со своей постыдной судьбой, Аказа смог всё сделать только благодаря чуду: он разделся, обмотал бёдра полотенцем и прихватил его впереди рукой, создавая больше складок ткани, в отчаянной попытке затерять в них очертание члена. Он даже добрался к душевой кабинке в полном сознании — а это было той ещё задачей: опираться второй рукой на голое плечо Кёджуро, чувствовать его кожу, перекатывающиеся мышцы, жар тела… Но он смог это сделать, а Кёджуро, кажется, ничего не заметил! Сам душ тоже не принёс никакого облегчения. Ледяная вода не помогла потушить пожар ни в груди, ни в паху, а ко всему прочему Аказе приходилось контролировать себя, чтобы не забыться и не посмотреть на стоящего под потоками воды Кёджуро (на удивление тот занял кабинку напротив самостоятельно, будто это уже выработавшаяся негласная традиция, будто это не было чисто инициативой Аказы). Как он смог после переодеться в чистую одежду и не нанести Кёджуро моральную травму своим возбуждением — Аказа помнит как в тумане. Но все эти достижения, весь долгий, изнурительный проделанный путь грозится оказаться бесполезным сейчас — когда они добрались к чёртовому метро. И проблема не только в адской жаре, из-за которой полностью испарился эффект душа — кожа вновь покрылась плёнкой пота. Основное ненастье — это набившаяся в вагоны толпа в час пик. Если поначалу (первую минуту) они ещё держались плечом к плечу, то сейчас безумная толпа, как живой организм, вынуждает Аказу прижиматься к Кёджуро лицом к лицу. Кто-то постоянно толкает Аказу острым локтем по почкам, кто-то сбоку говорит по телефону — всё его положение грозится стать настоящим кошмаром, учитывая, что теперь физически невозможно исключить из своего поля зрения Кёджуро. Ещё никогда Аказа так не проклинал общественный транспорт, как сейчас. Аказа снова смотрит на шею Кёджуро — только потому что у него почти нет выбора, куда перевести взгляд, — и жалкие тридцать сантиметров расстояния не оставляют ему и шанса не заметить, как пульсирует артерия. Он почти на автомате открывает рот, чтобы пройтись по ней языком и впиться зубами, но в последний момент одёргивает себя, мысленно напоминая, что это всё ещё не его очередной влажный сон. Хотя влажности, стоит признать, уже довольно достаточно… Кёджуро подозрительно и непривычно молчит. Глубоко вздохнув, Аказа завороженно наблюдает, как выпущенный им воздух колышет золотистую прядку, и замечает, как мимолётно дёргается Кёджуро. Нужно отвлечься — думает Аказа. Ещё один толчок от толпы — и Кёджуро узнает, как каменно у него в штанах. Из груди почти вырывается скулёж. Ну почему он не может противостоять Кёджуро? Почему не смог настоять, что помощь ему не нужна, что он сам без проблем добрался бы домой? Из-за своей слабовольности — и, видимо, мазохизма — он проходит все эти испытания силы воли, чувствуя себя голодной собакой, перед мордой которой соблазнительно помахивают аппетитным куском мяса добычей. С трудом подняв взгляд чуть выше, Аказа замирает на губах Кёджуро, с которых не сходит лёгкая привычная улыбка. Если бы тот знал, что творится в голове Аказы — наверняка бы убрал со своего лица эту доброжелательность. Кожа на его лице кажется безумно гладкой, щетины совершенно не видно — повезло Кёджуро, обладателю светлых волос. Аказа не может прогнать мысль: «А на ощупь тоже будет гладко?» Во рту пересыхает от желания проверить. Будто в издевательстве, Кёджуро проходит по губам языком, смачивая те слюной в бездумной борьбе с духотой и неминуемой жаждой. Аказа его не осуждает. Он знает, что такое жажда, ведь после этого действия сам чуть подается вперед в желании впиться во влажные от слюны губы Кёджуро, как в спасение. Срочно желая отвлечься от искушающего рта, Аказа переводит взгляд выше — и сталкивается с улыбающимися глазами Кёджуро, смотрящими прямо на него. Кёджуро смотрел на него всё это время? Замерев, Аказа чувствует себя пойманным с поличным. Лицо начинает гореть. Он бы сбежал, раз не получится провалиться сквозь землю, но толпа со всех сторон не дает возможности двинуться хотя бы на несколько сантиметров назад. Внутри всё сжимается — вот так и воплотится в реальность его главный кошмар… Совершенно внезапно поезд дёргается на переезде между станциями и резко останавливается, свет моргает, гаснет, и включается аварийное слабое освещение. В попытке удержать равновесие, Аказа забывается и опирается на травмированную ногу, а та, конечно же, моментально отзывается болью. Шипя сквозь зубы, он сдаётся навалившейся на спину толпе и падает вперёд прямо на Кёджуро. В громкоговоритель что-то вещает машинист, пытается успокоить нервничающую толпу, сбоку слышится что-то о жалобах на электричество. Но Аказе глубоко плевать и на слова машиниста, и на возмущение людей вокруг. Ему также впервые всё равно, что Кёджуро точно не мог упустить то, что у него железно стоит. Всё становится неважным. Всё, кроме одного: завалившись на Кёджуро, Аказа прекрасно чувствует что-то твёрдое упирающееся ему в низ живота. А в то, что Кёджуро возит с собой в кармане фаллического вида овощи — не верится. Кёджуро… в таком же положении?! Звуки вокруг смешиваются в какофонию: кто-то переговаривается, кто-то нервно смеётся, кто-то жалуется. Но у Аказы в ушах стоит гул собственного пульса. Весь стыд исчезает, остаются лишь неуверенность и страх обмануться. Аказа заглядывает в глаза цвета пламени, но видит лишь чёрные зрачки, полностью поглотившие радужки. Кёджуро больше не улыбается. Среди толпы, в слабом аварийном освещении создаётся обманчивое ощущение приватности, интимности, рождается уверенность, что никому нет до них дела. А лицо Кёджуро с потемневшими глазами оказывается последней каплей. Весь минувший день, всё происходящее сейчас — напрочь отшибает мозги и лишает здравости. Аказа порывисто сокращает жалкие сантиметры и размашисто проводит языком по щеке Кёджуро. Кожа и правда гладкая. Кёджуро шумно выдыхает, но продолжает молчать, а лучшего приглашения продолжить Аказа и придумать не может. Он будто несётся с горы на невероятной скорости без единой возможности затормозить. Склонившись ниже, ближе, Аказа зарывается лицом в золото волос и вдыхает полные лёгкие аромата шампуня и тепла. Но на этом он и не думает останавливаться. На пробу касается губами горячей шеи и, наконец, проводит языком по коже, под которой пульсирует кровь — пульс кажется нечеловеческим, близким к двумстам ударам в минуту. Ощущая безнаказанность, Аказа полностью отпускает поводья своей сдержанности — скользит зубами по чувствительному месту и, уловив момент, когда кожа покрывается мурашками, прикусывает её клыками. Кёджуро ощутимо дёргается, из его приоткрытого рта вырывается ещё один судорожный выдох. Аказа бы ни за что не догадался, что каждый день тренирующийся, привыкший к боли Кёджуро может оказаться столь отзывчивым, таким чувствительным, что от его реакции внутри будто просыпается демон. Ощущение реальности стирается. Аказа поднимает руки и, больше не мучаясь мерзким чувством совести, раннее кричавшим, что это неправильно, что он не может так делать, — сжимает крепкие плечи Кёджуро, забив на то, что пальцами грозит оставить синяки. Царапая клыками кожу, прикусывая её сильнее, он с удовольствием отмечает момент, когда Кёджуро шумно выдыхает ему в плечо и невольно притирается ближе. Разгорячённый Кёджуро, кажется, обжигает нервные окончания. Кто-то вновь толкает локтем по почкам, но Аказа этого не замечает, присасываясь к облюбованной венке и чувствуя, как толчками в ней бежит кровь. Жёсткими пальцами Кёджуро впивается Аказе в бёдра, и последний отстранённо отмечает, что не зря тот столько тренируется с боккэном — от столь сильной хватки наверняка останутся следы на долгие недели. Этих следов хочется больше по всему телу. Помутившимся сознанием Аказа немного запоздало приходит к выводу: Кёджуро, кажется, совсем не против происходящего. Ну или духота и ему отключила критическое мышление. Но причины уже не столь важны. Мокро облизав предоставленную ему шею снизу-вверх, Аказа прикусывает ухо, глубоко вдыхает запах Кёджуро и… смелеет в край. Он проводит руками путь от плеч Кёджуро вниз, собирая футболку складками и натягивая ворот, оглаживает мышцы груди, задевая пальцами горошины напрягшихся сосков, проводит руками по напрягшемуся подрагивающему прессу и без лишних размышлений со второй попытки расстёгивает штаны. — Аказа-а, — выдыхает Кёджуро, но Аказа никак не реагирует, понимая, что даже захоти Кёджуро остановить это сумасшествие, ему придётся его вырубить, чтобы отцепить от себя. Воздуха не хватает, а перед глазами темнеет. Аказа с наслаждением следует по пути от пупка вниз, чувствует, как поджимается живот Кёджуро, как тот поддаётся бёдрами вперёд, когда он оглаживает сосредоточение жара — пах. В спешке из-за голода у Аказы не получается растянуть удовольствие — он цепко, но бережно обхватывает пальцами член, чувствуя, как тот дёргается в его руке. Если бы было больше места, Аказа бы опустился на колени и взял в рот прямо здесь, и плевать, что они в вагоне метро, плевать на толпу. Во рту собирается слюна в беспочвенном предвкушении, но Аказа находит в этом плюс. Он резко отклоняется на жалкие десять сантиметров и, словив чернеющий взгляд поддёрнутых пеленой глаз Кёджуро, подносит руку ко рту и мокро облизывает её, ощущая его вкус и одновременно увлажняя ладонь. Кёджуро с шипением втягивает воздух сквозь зубы. И, стоит Аказе вернуть руку обратно на место, на член Кёджуро, тот хватает его за шею сзади и сминает губы в жадном поцелуе, глуша во рту стон. Аказа на подкорке молится, что если всё это ему мерещится, что если он лишился сознания из-за духоты — тогда пусть он и вовсе не приходит в сознание. Места для манёвров катастрофически недостаточно, но Аказа настойчиво двигает рукой, проводит пальцами по тем самым венкам, которые не давали ему покоя, оглаживает большим пальцем мокрую головку, и задыхается от подчиняющего всё его естество поцелуя. Много времени не требуется. Кёджуро, словно также, как и Аказа слишком долго держался, жёстче впивается пальцами ему в бедро и, кажется, прокусывает Аказе губу. А в следующий миг Аказа чувствует, как в руке сокращается и не выдерживает сам — он держал себя в руках и так рекордно бесконечно, — и, даже не прикоснувшись к себе, кончает, ощущая, как в пальцах, обхватывающих Кёджуро, растекается горячее. Кажется, что на несколько мгновений он полноценно потерял сознание, но, вернувшись в этот мир, Аказа обнаруживает себя в объятиях Кёджуро, продолжающего вылизывать его рот. Утолив лишь первичный голод, с трудом веря в реальность происходящего — о, боги, он и правда это сделал? Кёджуро и правда этого хотел? — Аказа возносит мольбу, чтобы время остановилось. Но благосклонность богов, видимо, исчерпалась. Так же внезапно, как основной свет погас — он также внезапно включается, а поезд медленно, но уверенно начинает вновь двигаться. Кёджуро отрывается от губ Аказы и последний понимает, что — всё. Момент прошёл, а мерзкая реальность, в которой Кёджуро не может допускать такого поведения — вернулась. Сейчас до него дойдёт, что произошло, он поймёт, кого сжимает в руках и кто ему отдрочил в переполненном вагоне. А представить Кёжуро, — идеального, доброго и светлого человека, от которого Аказа ни разу не слышал неправильных слов, — одобряющим такое поведение — невозможно. Сейчас он вдохнёт побольше воздуха и открестится от Аказы как от прокажённого. Пассажиры, утомлённые ожиданием и нервозностью, с облегчением аплодируют машинисту (который их всё равно не слышит). Потерянный от внезапно вновь ожившего мира вокруг, Аказа нелепо моргает и встречается из-за плеча Кёджуро взглядами с незнакомой девушкой. Она, с раскрасневшимися щеками, яростнее других аплодирует, но из-за её подрагивающих губ, в которых с трудом сдерживается улыбка, и блестящих глаз, неотрывно смотрящих на Аказу, он понимает, что аплодирует она вовсе не машинисту. Аказа её радости не разделяет, готовясь к худшему. Он, собрав всю волю в кулак, решается вновь посмотреть в глаза Кёджуро, и моментально забывает, что хотел сказать. Кёджуро, стараясь справится в условиях тесноты, застёгивает штаны, достаёт из спортивной сумки край своего кендоги и вытирает — так бережно, как прижимал к ноге компресс — руку Аказы. И всё это с улыбкой, в которой Аказа видит лишь… тепло и налёт удовлетворения. Если бы не румянец на лице, Аказа бы вовсе не догадался о его смущении. И что это значит? Или произошедшее просто стоит списать на жару и желание разрядки? И если в себе Аказа уверен — ведь жарко только последний месяц, а помутнение у него с момента знакомства с Кёджуро, — то что насчёт самого Кёджуро? — Для меня это не что-то в порядке вещей, — словно прочитав мысли, говорит Кёджуро издалека, встречаясь взглядом с Аказой. — И я бы хотел… чтобы это было только между нами. Ну вот и всё. Аказа забывает вдохнуть воздух, пока внутри что-то рассыпается. — Конечно, я и не думал кому-либо рассказывать, — ответить получается на удивление ровно, хоть собственный голос и кажется осипшим. — Нет! Нет, я… я имею ввиду, что я хочу быть тем, кто приложит компресс к твоей ноге, кто будет провожать тебя домой. И не только из-за нужды, не только сегодня. Хочу ездить с тобой в метро не только из-за необходимости. Я говорил о таком «между нами». Аказа чувствует, что в голове что-то переворачивается, скрипит, но всё никак не становится на своё место. Он снова глупо моргает, открывает рот, но так ничего и не говорит, вынуждая Кёджуро продолжить. — Я не думал, что тебя интересуют, м-м… что тебя интересую я, — неловко улыбнувшись, совершенно откровенно — так, как умеет только он, — говорит Кёджуро. — Более того, я был уверен, что ты с трудом переносишь меня на дух! — у Аказы на эти слова даже получается фыркнуть: ага, также не переносит, как не перенёс бы голодный Кёджуро, если бы перед ним поставили тарелку ароматного картофельного мисо-супа и сказали не трогать. — Поэтому я рад, что сегодня всё разрешилось! — Я думал, ты внимательнее, — вновь фыркает Аказа, стараясь скрыть свою радость. Глядя на улыбку, щедро даримую Кёджуро только ему, он мысленно отмахивается от последних остатков приличия и сдержанности. И, не думая о том, что сейчас любой их сможет увидеть, зарывается пятернёй в золотистые волосы и прикасается губами к улыбающимся губам Кёджуро, впервые отрёкшись от страха, что его оттолкнут. И как же удачно, что они уже едут домой к Аказе.