Монстры

Иногда Тэхён думает, что Чонгук — его кара. Кара за то, какой он неправильный, ненормальный, грязный. За то, что он продолжает жить в обществе таких правильных, приличных, чистых, продолжает пытаться делать вид, что он нормальный. Чонгук еще — его лакмусовая бумажка. Насколько по десятибалльной шкале ненормален господин Ким? Позовите Чонгука, и он подробно вам обо всем расскажет. Проблема в том, что у лакмусовых бумажек нет рта, и рассказать они априори ничего не могут — только показать. Дать цвет, проявить истинную сущность, так сказать. Тэхён рядом с ним задыхается. Хотя, по ощущениям, последний год своей жизни он задыхается всегда. И неважно, есть ли рядом Чонгук. Чонгук — просто таблетка обезболивающего, ингалятор, который Тэхён заглотил целиком, чтобы тот встал поперек горла и мешал дышать еще больше. Этот ингалятор сейчас молча собирается, слоняясь по номеру с присущей только ему леностью, далеко не грацией. Хозяин положения. Подбирает рубашку кончиками пальцев, небрежно накидывает на плечи. Когда он оборачивается, у Тэхёна по коже проходит дрожь. Особенно болезненно эта дрожь ощущается на рассыпанных по спине и груди метках незаживших поцелуев. Поцелуи Чонгука всегда ощущаются клеймом, ожогами, которые сходят потом долго, оставляют ужасные, совсем уродливые шрамы. Эти шрамы не видит никто, а Тэхён вечерами подолгу рассматривает их у зеркала в ванной. Когда оборачивается Чонгук, в нос забивается смешанный запах вина и одеколона. Это Тэхёна одеколон, и он вдыхает его, плотнее зарываясь лицом в подушку, смутно думает о том, что его давно уже раскрыли. В углу комнаты тарахтит кондиционер, разнося прохладу по комнате, и та ложится на обнаженные плечи мурашками. Этих мурашек горячей ладонью касается Чонгук, когда со смешком склоняется над кроватью. Сухой поцелуй обжигает седьмой позвонок, пальцы почти небрежно играются со спутавшимися на затылке прядями. Тэхёну хочется слиться с простыней в это мгновение, но все, что он на самом деле может в это мгновение, это заставить себя не вздрогнуть и только разве что шумно выдохнуть ртом в ту же подушку. — До встречи. И снова смешок. Конечно Чонгук смеется, не может не. Ситуация до абсурда смешная, до того смешная, что впору скрутиться в калачик все на той же кровати и горько заплакать, но Тэхён не плачет. Тэхён жмурится до мушек перед глазами на хлопок двери. Это что-то вроде сигнала: можешь перестать притворяться и позволить своей истерике наполнить стены этой до сантиметра изученной комнаты. Главный монстр ушел, и можно немного подышать. Этот монстр все еще ингалятором поперек горла. Тэхён его глухо пытается выкашлять, сгибаясь пополам, но это тщетные попытки — знает. От себя мутит в такие мгновения. Хочется заорать вслед захлопнувшейся двери, что нет. Не вернется, нет. Не увидятся, но потом реальность больно бьет в лицо пустой бутылкой вина, двумя бокалами с остатками алкоголя на дне, бордовыми такими. Чонгук ему в вены впивается, наверное, и пьет-пьет-пьет. Все никак напиться не может. Реальность бьет смятыми простынями и одной подушкой на полу. Бьет солнечными лучами по воспаленной радужке — за окном поют птицы и синеет небо. Тэхён тоже синеет, окоченевает на кровати, как хладный труп, и пилит потолок своего номера класса люкс черными зрачками. Класс люкс, потому что для вас, господин Ким, только лучшие номера, только отменный персонал. Персональный дьявол тоже. Мучитель еще. Лакмусовая бумажка. Ингалятор, но, чтобы нормально дышать, надо его проглотить целиком. А? Сложно? Ну тогда ходите так, авось тот растворится. У Чонгука, в общем-то, много имен. Возможно, Тэхён каждый раз дает ему новое просто от скуки. Или безысходности. Каждый раз пытается найти наиболее подходящее. Вдруг, когда он даст имя своему кошмару, тот перестанет им быть вовсе? Вдруг тогда Тэхён перестанет к нему возвращаться? Об этом думается отчаянно и мутно, мысль продирается сквозь дебри, пытается больно толкнуться мозг, а потом Чонгук толкает Тэхёна на лопатки, и в голове все встряхивается, взбалтывается, а мысль снова не пойми где. Где ты, когда так нужна? Как мне перестать к тебе возвращаться? Тэхён не говорит это вслух — взглядом спрашивает, а у Чонгука его — насмешливый. Довольный собой, внимательный. Он нависает сверху, вылез из тех самых детских кошмаров про монстров под кроватью, и дьявольски тянет уголки губ выше. Его ладони проминают матрас около головы, его губы проминают кожу. Его слова разрывают остатки сердца в клочья. — Восхитительный. Звучит как насмешка. Как самый жестокий плевок в лицо, и Тэхён в это мгновение чувствует себя отвратительно беспомощным. Ужасно грязным. Эта грязь липнет к коже и потом долго оттирается мочалкой в душе, пока не останутся голые кости и обнаженная душа. Чонгук и в нее плюнет, если у него будет возможность. Сейчас он только нашептывает свои плевки на ухо, пальцами забираясь под рубашку. Срывает судорожные вздохи и наслаждается ими. Дышать нормально не получается — поперек горла же. — Невероятный, — шепчет монстр, и Тэхён крепко жмурится, выгибаясь дугой. Мотает головой, будто от этого слова не достигнут его слуха. Будто тогда можно представить, что это не он, не с ним, не в этом чертовом номере уже в какой раз?.. — Мое сокровище. Говорит Чонгук, едва касаясь уха губами, и его шепот забирается под кожу, он весь забирается под кожу. Стискивает ребра ладонями, вдавливает в подушки, окольцовывает шею поцелуями, как поводком, а Тэхён кусает губы, чтобы не застонать, и жмурится-жмурится-жмурится. Проблема в том, что эти слова — как пластырь на сердце. Чонгук сам по себе монстр, но, удивительно, только его слова звучат для Тэхёна достаточно громко, чтобы доходили до самых глубин души. Проблема в том, что эти слова — обычные. Тэхён знает, что он красив. Драгоценен, невероятно уважаем. Тэхён правда все про себя знает: и про глаза, и про фигуру, и про голос, про губы, и- До про все он знает, наслушался уже. Это все можно назвать наскучившей шарманкой, но, когда Чонгук делает ему комплименты, его хочется поставить на повтор. Вероятно, тот звучал бы как культовый реквием: невероятно тревожный мерный бой пианино, перебор нагоняющих мрак нот, стоны скрипки до лопающихся от отчаяния струн и кадры давно сторчавшегося на своей мечте у ног Чонгука Тэхёна. Еще его обнаженной, обезображенной души, ни одного шприца — он Чонгука просто впитывает, даже не вкалывает — и вспоротых ржавой бритвой вен, потому что на очередную дозу своего мучителя ему просто не хватает. Почти всего не хватает. Забавно, что только денег и хватает. Смелости нет. — Скажи еще, — заполошно шепчет, цепляясь руками за плечи напротив. Хочется залезть ладонями под кожу и сжать в них сердце, чтобы то хлюпнуло, брызнуло кровью на лицо и растеклось кашицей по запястьям. Чонгук не знает, наверное, даже не подозревает о таких кровожадных желаниях Тэхёна. Он вообще ни о чем не знает, это и не его дело. Его дело — это вернуть губы на росчерк ключиц и туда же вопросительно промычать. — Что ты сокровище? — в голосе слышна улыбка. Кровожадная такая улыбка, насмешливая. Возможно, все-таки Чонгук что-то да знает. Он даже не ждет ответа, ему они и не нужны, это Тэхён один мучается над своими дилеммами, а Чонгук просто ведет цепочку поцелуев до уха, прикусывает краешек. Ведет пальцами по раздробленным ребрам, животу, и весь Тэхён в это мгновение то ли болезненно, то ли блаженно растягивается на простыни, упирается затылком в подушку, выпускает весь воздух из легких. Это чтобы можно было уместить туда Чонгука, поглотить его искушающий шепот. — Великолепный, — говорит он, целуя уголок губ, — мое самое ценное сокровище, — говорит он, касаясь кончиками пальцев полыхающих скул. Как настоящего сокровища касаясь: совсем бережно, осторожно, но Тэхён от этого все равно разлетается на куски. Это такая банальщина — хочется возмутиться. Скольким людям ты такое говоришь? — хочется разозлиться. Я для тебя не особенный — хочется заплакать. — Скажи, что любишь меня, — задыхается Тэхён, и Чонгук не отказывает ему в этой просьбе. Перехватывает руки, царапающие спину, вжимает в подушку над головой. Толкается особенно тягуче, больно даже, когда с упоением шепчет: — Я люблю тебя. Какая сильная дрожь. Какая сладкая ложь. Тэхён прокручивает слова Чонгука в голове, как ручку в пальцах. Туда-сюда, туда-сюда. Колпачок в какой-то момент решает покинуть эти американские горки и отлетает в другой конец комнаты, а у Тэхёна, увы, заел поручень, а тележка только заходит на очередную мертвую петлю. Когда его уже выкинет? — Что с вами? — спрашивает Юнги, и Тэхён поднимает замученный взгляд на него. Что с ним? Да ничего. С ним ничего, и в этом проблема. Тэхён сам по себе — ничего. Его просто нет. Он, по ощущениям, всегда мысленно остается в проклятом номере, на проклятых простынях и слушает проклятые хлопки дверей, вздрагивая на каждый как проклятый. — Перепил, — и не лжет же. Действительно перепил: Чонгука наглотался, теперь тот идет рвотой через горло, кровью через лопнувшие капилляры на глазных яблоках. Чонгук ему, кстати, яблоки принес. Тоже красные, как и глаза Тэхёна сейчас. Они остались на тумбе номера, и на каждом по одному единственному укусу, потому что Тэхён яблоки терпеть не может, но надеялся, что хотя бы одно из них отравлено. Черт. — Дать вам таблетку? Дайте ему Чонгука — устало думает Тэхён. Просто Чонгука, ему ничего больше не надо. Он введет его себе через шприц в вену и наконец просто растворится. Хотя тогда лучше отдать Тэхёна Чонгуку. Всего, на растерзание. У Чонгука много имен, но больше всего Тэхёну нравится называть его монстром. Монстром из тех детских страшилок про волчка, что придет из леса и укусит за бочок. Чонгук кусает не бочок, а выпирающий седьмой позвонок и крепко держит руками, чтобы, даже если очень захочется, не смог вырваться. О, Тэхён даже не пытается. У Чонгука много имен, но больше всего Тэхёну нравится называть его монстром и особенно по ночам, когда силы иссякают, когда не остается энергии на жгучие слова, даже на секс — нет. Когда монстр раскидывает лапы по простыне, одной обязательно притиснув ближе к себе, когда смыкает зубы и прячет свое дыхание у Тэхёна на макушке. В такие моменты Тэхён глядит на чернильные пятна татуировок вязью тянущихся от кончиков пальцев почти до конца плеча. В такие моменты он думает, что его монстр выполз не из-под кровати, а из Ада, чтобы искусить и просто разрушить всю жизнь Тэхёна. В такие моменты он борется со сном и прячет в ответ свое дыхание у Чонгука в ключицах. Тот всегда прижимает сильнее, и именно поэтому Тэхён всегда так отчаянно прячется весь в Чонгуке и борется со сном, позорно проигрывая каждый раз. — Господин Ким, — Юнги всегда напоминает о себе в те моменты, когда Тэхён уже слишком близок к тому, чтобы разломать взглядом стол, — приехал господин Чан. Вам бумаги надо подписать. Проблема в том, что все это глупый самообман и ни хрена так не работает. Сколько бы имен ни давал Тэхён Чонгуку, становилось только хуже. Оно всегда так в действительности: дашь имя — и привязываешься больше. Тэхён вот против системы идти пытался, отвязать хотел, а теперь погряз, тонет, разрывается, умирает. Продолжает разбрасываться именами и молиться, чтобы в этот раз окончательно. Отклейся ты уже от моего сердца, дурацкая лакмусовая бумажка. Хватит искушать, нахальный дьявол. Выхаркнись из моего горла, бесполезный ингалятор. Залезь обратно под кровать, ночной монстр. Проблема в том, что на самом деле не существует никаких подкроватных монстров. Не существует монстров в ночи, в ночи есть только Чонгук, его рука поперек раздолбанных ребер, его дыхание где-то на уровне макушки и слабо задающийся рассвет за окном, жидкий такой в мутном тумане облаков на остывшем небе. Монстры в самом деле — вокруг. В жизни Тэхёна они везде, а особенно днем. Монстры прячутся во взглядах и сальных улыбках, в прикосновениях и заискивающем уважении, в почтительных поклонах до самой земли. Монстры в самом деле в этом мгновении, когда ручка поскрипывает, царапая железным шариком бумагу, а Юнги подносит крошечный листок, чтобы Тэхён эту ручку немного расписал. В этом мгновении, когда подпись все же выводится дрожащей рукой — но это банальный симптом. Тэхёна всегда начинает трясти ближе к пятнице, а в пятницу вытряхивает из штанов и бросает лопатками на простыни ненавистного номера класса люкс. Чонгук тоже из разряда класса люкс. Отменно мучает и еще более первоклассно трахается. От последнего слова тоже хочется отмыться. Трахаться. Они даже не любовью занимаются, Тэхён ее недостоин. Все, что может дать ему Чонгук, это приглушенный свет в классе люкс, сухие, страстные, мокрые, иногда ласковые поцелуи, выбирай на любой вкус, и секс. Обычный секс. Спасибо, что платить не заставляет, бесплатно приходит. Плата — нервы Тэхёна, его растоптанная гордость, раскрашенная в клоунский грим менталка и дорогущее вино, что всегда подают в номерах класса люкс. Тэхён и его оплачивает, а Чонгук вот приходит, всегда приходит. А еще не знает, что осколки этой бутылки от вина убирают к каждой пятнице первоклассные горничные. Тошнота подкатывает к горлу, но Тэхён маскирует ее за кашлем и двигает документ кончиками пальцев к мужчине напротив. Господин Чан рассыпается в надеждах на взаимовыгодное сотрудничество, а Тэхён отворачивается. Вот где монстры: в потной протянутой ладони, в тактично покашливающем над ухом Юнги. — У вас сегодня благотворительный вечер, — напоминание. Надо собраться, да. Надо надеть на шею свою удавку и постараться не повеситься в процессе на ручке двери. Надо накинуть на плечи пиджак — так небрежно, как делает это Чонгук, у Тэхёна никогда не получается. Надо приколоть запонки, поправить укладку. Надо убрать уже это несчастное выражение глаз, может ему их просто вырвать? И Чонгука больше видеть не будет. Может, в этом его проблема? В глазах? Тэхён слишком много видит ими, и если избавится, то он, вопреки, почувствует себя уже наконец живым? Его даже Чонгук не оживляет — только все больше умерщвляет, каждый раз мерно вонзая свои пальцы в душу и лениво вороша ее. — Господин Ким, — и снова поклоны. Тэхён ненавидит эти поклоны. Тэхён вообще все на белом свете ненавидит, Чонгука — особенно. Всей душой ненавидит, каждой клеточкой тела, и каждая эта клеточка отзывается на его прикосновения как собака на брошенную ей кость. Каждая эта клеточка неизменно тянется в чертов люкс по пятницам, и Тэхён уже устал сопротивляться. Он, честно, даже и не пытался. Его личный монстр, прелюбодеятель ждет его каждый раз в лично Тэхёном снятом номере класса люкс и каждый раз растягивает губы в такой блядской улыбке, что впору упасть ему в ноги и молить о пощаде. О какой пощаде может идти речь, когда Тэхён приходит каждый раз сам? Каждый раз сам возращается. Каждый раз сам позволяет. Почему? — Почему? Тэхён переводит рассеянный взгляд на девушку напротив. Юнги издалека всеми только возможными способами намекает, что это полезное знакомство. Дерзай, Тэхён, покоряй. Твое лицо тебе позволяет, твой кошелек тебе позволяет, у тебя вообще никаких преград нет, поставь этот мир на колени. В прошлую пятницу Тэхён вставал на колени перед Чонгуком. В эту среду Тэхён промаргивается. Прокашливается даже. Почти беспомощно глядит на всю ту же девушку напротив. «Красивая», — запоздалая мысль. «Красивый», — красивым шепотом на вспыхнувшее румянцем ухо. — Простите? — улыбается уголками губ. — Я задумался. Вы что-то спросили? «Это неприлично», — нудит над головой призрачный Юнги. Нельзя отвлекаться, это же выгодные связи. Выгодная партия, Тэхён, не упусти свой шанс, закинь наживку. Вдруг рыбка клюнет? — Почему он тут? — девушка кривит губы. Да боже, как ее зовут? Она вообще представлялась? — Что тут забыло такое отребье? Тэхён не думает, когда прослеживает ее взгляд. Если честно, ему абсолютно наплевать на то, о ком говорит эта дочь богатого бизнесмена или кого там? Возможно, ее недвижимости хватит на то, чтобы основать собственный город, но Тэхёна от мыслей об этом мутит. А потом мутит просто. Просто там Чонгук. В его руках бокал вина, и он лениво покручивает хрустальную ножку в пальцах, опираясь бедром о стол, даже не слушает собеседника. Смотрит. На Тэхёна смотрит. Ждет, наверное, а потом все-таки дожидается, и Тэхёну кажется, что смешок раздается у него над ухом, а не в десятках метров от него. Чонгук довольно салютует ему бокалом, а Тэхён пытается собрать себя заново по кусочкам, но все они рассыпаются в дрожащих ладонях. Ненависть сгребает их своими костлявыми руками и прижимает к груди, злобно скалясь. Будь таким же разрушенным, Тэхён, я тебя сберегу. Хочется запустить в Чонгука бокал, но получается только сокрушенно выдохнуть и отвернуться. — Он же гей, — жужжат над ухом. Открытый, ага. А Тэхён вот закрытый. Закрытый за дверью номера люкс и размазанный по простыням с особой жестокостью. Это поэтому Чонгук двери всегда перед собой открывает и спокойно закрывает уже за собой, оставляя Тэхёна там. Запертым оставляет. Тэхён ненавидит Чонгука в те мгновения, когда он его оставляет за этими дверьми. Ненавидит так ярко и с особенной страстью, когда швыряет пустую бутылку от вина в стену. Все равно к следующей пятнице уберут. Тэхён ненавидит Чонгука в это мгновение, когда тот посмел заявиться на благотворительный вечер и нахально стрелять глазами, отбирая это хлипкое ощущение самоконтроля у дрожащих, судорожно вцепившихся в бокал пальцев. — Возмутительно, — перешептывается кучка таких же, как Тэхён. Таких же успешных, безупречных, богатых. Такие все тут, один Чонгук как бельмо на глазу, и никто не может не обойти сей прискорбный факт стороной. — Господин Ким, вы знали, что он?.. Господину Киму хочется досадно рассмеяться, но он молчит и кивает, а Чонгук вот смеется. Делает все что ему захочется, ведь знает: Тэхён все равно вернется. Он вообще всегда к Чонгуку возвращается, это аксиома. Не зря Тэхён с детства ненавидел математику. Не зря теперь так ненавидит Чонгука. — Господин Ким, вы так молоды, а уже так- Успешен, наверное? Тэхён переводит взгляд на мужчину по правое плечо и силится вспомнить его имя. Видит только капли вина на чуть подернутых сединой усах, сальные пряди зачесанных на затылок редких волос и желчь в растянувшейся на губах улыбке. Дорогая брошь на пиджаке, что это?.. Бриллиант, наверное, какой-то специально обработанный, обязательно исключительный. Видит жидкую кашицу радужки в застланных старческой пеленой глазах и паутинку морщинок вокруг. Эти морщинки, особенно острые и глубокие у уголков губ, проявляются еще сильнее, когда Тэхён смотрит. Так выглядит удовольствие в светских кругах. Возможно, просто что-то в выражении лица Тэхёна говорит о той безумной усталости, что тащится за ним, цепляется за его обессилевшие плечи, стискивает пальцами шею до хрипа. И правда, как же он устал. — Будьте осторожны, господин Ким, этот Чон — неприятная личность. Нагрянет к вам с проверкой, и не дай бог всплывет что-то незаконное… Это не предостережение — Тэхён усмехается, качая головой — это угроза. Потому монстры все-таки везде. Они вокруг, вовсе не под кроватью. Они в добродетельных улыбках, они в крепких рукопожатиях и добродушных советах. Особенно ярко и ясно они отражаются в драгоценных камнях, коими усеяны пальцы, шеи, уши и пиджаки, и в каждой морщинке вокруг подозрительно сощурившихся глаз. «Только ошибись, Ким», — шепчут они, — «и мы тебя заживо сожрем. Малейшая ошибка, и ты пойдешь ко дну». Ему никто не кинет спасательный круг, Тэхён знает. А Чонгук лично толкнет его поглубже. — Не вам, господин Ян, Тэхёну об этом говорить, — тот появляется всегда внезапно. Буря, что настигает по вечерам и укладывает на лопатки, а потом доводит до сумасшествия одним только шепотом. Я тебя люблю. Вспоминает Тэхён и досадно морщится. — Ему, — Чонгук беззаботно пожимает плечами, улыбаясь даже радостно, будто этот факт действительно приносит ему нереальное удовольствие, — в отличие от вас нет необходимости отмывать деньги, — или это вино настолько выдержанное, что Чонгук жмурится в блаженстве от одного только глотка. Он рушит ему жизнь. Вот о чем с досадой думает Тэхён, когда Чонгук, отсалютовав бокалом, уходит к своему одинокому столику для изгоев-геев, а разъяренные бизнесмены точат зубы и готовятся жрать Тэхёна. — Он сейчас обратился к вам по имени? Да-да, и, поверьте, это редкость, но назови Чонгук меня при вас счастьем, вы бы скривились и разрушили бы мне жизнь. — Вы его знаете? Да-да, он живет под моей кроватью и вылезает по пятницам. — Он приходил из налоговой и к вам? Да-да, душу, видимо, проверял. Недобросовестно работу выполняет, как видите. Душевная у них налоговая какая-то, а сам Чонгук — душепотрошитель. Очень скрупулезный и дотошный, ни дюйма целого не оставил, все выпотрошил. — Чон действительно ничего не нашел? Да-да, действительно. Ушел с пустыми руками, только меня за собой еще увел, но меня не назовешь сокровищем, хоть это и любимое из прозвищ Чонгука. Сок-ро-ви-ще. Кровище, целый фонтан, и все из меня, понимаете? Я истекаю по утрам суббот и разбиваю бутылки об стены, а Чонгук, да, ничего не нашел. — Господин Ким? Господин Ким думает, что Чонгук разрушит его жизнь окончательно. Что растопчет ногами все с таким трудом нажитое. Все, чем так дорожил отец, все, что так бережно охраняет сейчас Тэхён. Вы так молоды, господин Ким, будьте осторожны. «Что такое осторожность?» — угрюмо думает Тэхён, когда Чонгук ловит его за запястье и тащит за угол. Даже не спрашивает; всегда так делает, а потом ставит ладони по обе стороны головы, склоняется к губам, и в голове ни одной дельной мысли. Перед глазами — черный веселящийся взгляд его любимого монстра, его растянутые в блядской улыбке губы и колечко пирсинга в нижней. Налоговый инспектор, что клал на все законы и нормы морали. Он Тэхёну жизнь разрушит, а сам потом флегматично покурит на ее останках, стряхнет пепел и вразвалочку пойдет домой. Тэхён до него уже не доползет. — Фотографию не сделаем? — Чонгук смеется ему в шею, а Тэхён откидывает голову и намеренно бьется затылком о стенку побольнее. — Все-таки такое мероприятие, надо хотя бы одну на память оставить. Ему смешно — с досадой думает Тэхён. Он Тэхёну жизнь рушит, и его это веселит. Все понимает же: и что Тэхён вернется, и что Тэхён все потеряет, что Тэхён- И что Тэхён отчаянно и совсем безвозвратно влюблен. В своего монстра влюблен. До невнятного скулежа сквозь зубы влюблен, до разодранного в труху сердца влюблен. — Не надо фотографий, — выдыхает, прижимаясь лопатками к стене. Выгибается в пояснице, и ладони на ней добивают остатки слов. Поцелуи до края расстегнутой на пару пуговиц рубашки — остатки гордости. Тэхён даже не отказывает ему никогда, хотя за стеной все та же старая шарманка об опасности, о том, что их увидят, о том, что Чонгук — причина, почему жизнь Тэхёна медленно рушится. Сам Тэхён весь медленно рушится, но все равно из раза в раз стискивает зубы и возвращается, чтобы захлебнуться в своей ненависти. К себе, наверное, ненависти. Хочется попросить Чонгука перестать мучать его, но язык прилипает к нёбу, из горла рвутся невнятные стоны, за поворотом тихий говор очередных бизнесменов, а Чонгук жарко прижимается к нему всем телом и шепчет на ухо угрозы: — Ты же понимаешь, что я могу просто во всеуслышание рассказать, что ты гей, и не надо будет никаких доказательств, чтобы мне поверили? А потом Чонгук уходит. Уходит, а Тэхён пытается собрать себя заново по кускам около той самой стенки и все пытается выкашлять ингалятор из горла. Паршиво получается. Паршиво то, что Чонгук прав. Одно его слово, и все, что Тэхён так бережно охраняет, рассыплется в его пальцах. Одно его слово, и на Тэхёна накинутся как стая собак. И не пожалеют ведь — разорвут. Только это и ждут просто. Тэхён усмехается. Оттягивает ворот рубахи, переставляет дрожащие ноги и очень хочет домой. Дом для него — увы — это номер люкс с закрытыми дверьми и уже ожидающим его Чонгуком на кровати. А еще даже не пятница. — Пришел, — это довольная констатация факта. Пришел. Всегда приходит. Раньше Тэхён даже злился. Нападал на Чонгука с кулаками, а потом так же остервенело целовался. Каждый раз спрашивал себя почему? Почему его окружают одни монстры? Почему Тэхён возвращается к главному из них каждый чертов раз? Почему ловит эти лживые и банальные комплименты всем сердцем и растягивается для него на простынях душой нараспашку? Почему он продолжает делать все это, будто ему абсолютно все равно на то, что Чонгук просто рушит его жизнь? Она трещит по швам, рассыпается, разлетается, и Тэхён ловит мерзкие, неприятные взгляды лопатками, а потом смеется над собой, снова сдерживая порыв проблеваться. От себя проблеваться. И едет сюда: в этот чертов люкс, чтобы наслушаться уже сладкой лжи, утонуть в подушках и заклеймить себя поцелуями Чонгука. Тэхёну даже говорить ничего не надо, только шагнуть ближе, схватиться за пуговицы рубашки, а потом всё сделает уже Чонгук. У него губы с привкусом вина, но не вины. Ему все равно на Тэхёна и его рушащуюся жизнь. Он опускает на подушки почти небрежно, даже роняет, а потом клеймит пальцами, вдаливая их в ребра почти до боли. — Драгоценность, — у Тэхёна дрожат руки, голова кружится и тонет в подушках, и даже сил нет спорить. Какая из него драгоценность? Пустая подделка. — Нежный, — блаженно шепчет Чонгук, собирая с губ всхлипы и с щек слезы. Тэхён не плачет, ему просто хорошо. В это мгновение хорошо, когда он сводит лопатки, прогибаясь в спине, когда по телу блуждают руки, давно уже наизусть выученные руки. Когда эти руки вынимают душу и целуют каждый ее уголок. — Бесценный, — признается Чонгук, а Тэхён думает, что даже по дешевке себя бы не купил, и проминает пальцами кожу, цепляется, выдыхая стоны. Действительно задыхается. И просит еще-еще-еще. — Еще. Чонгук смеется ему куда-то в плечо, и эта улыбка разрезает кожу, острая, неприятная. Тэхён на нее вздрагивает и пытается уйти. Проблема в том, что уйти от рук Чонгука, когда ты уже перед ним весь раскрытый, обнаженный и с горящими глазами — невозможно. Он ловит, крепко сжимая пальцами подбородок, заглядывает в глаза и все. Капкан захлопнулся. Тэхён чувствует, как зубья разрывают кожу, как протискиваются между ребер, лязгают, пытаясь сомкнуть пасть еще плотнее, до противного хруста, чтобы вся грудная клетка — в труху. Он ловит, крепко сжимая пальцами подбородок, заглядывает в глаза, и Тэхён бы ослеп, но, увы, может только прослезиться. Не намеренно, нет, это просто такая форма удовольствия у него, оттого слезы застывают на ресницах бриллиантами — за такие каждый монстр в их мире выложил бы целое состояние, а Тэхён Чонгуку их льет бесплатно. Задаром и сразу оптом. Он ловит, крепко сжимая пальцами подбородок, заглядывает в глаза, и Тэхён чувствует как по коже лица ползет жар, как горячий выдох опаляет его собственные губы, и не может оторвать свой взгляд от черного напротив. — Жадный, — Чонгук смакует это слово, впечатывая его в кожу, вцеловывает свое восхищение, а в качестве трофея забирает себе скомканный стон. Вдавливает зубами благоговение, оставляя говорящий, кричащий след на ключице, но те всегда под воротом рубашки. — За двумя зайцами не угнаться, знаешь? Знает. Тэхён знает, но всхлипывает вовсе не от этого. Между ног горячо, а Чонгук толкается особенно медленно, растягивает удовольствие, с упоением сцеловывая с распахнутых губ стоны. Ловит стиснувшие простыню ладони своими, переплетает пальцы. Те снова вдавливаются в подушку над головой, но Тэхёну все равно. Он уже давно зависимый. Все еще пытается трепыхаться, все еще мучает себя глупыми вопросами, все еще возвращается. Ему без Чонгука никак. Мертвый, и кожа как будто гниет, а потом расцветает под поцелуями, чтобы снова сгнить на семь дней и опять расцвести. Замкнутый круг. Ни умереть окончательно не может, ни жить нормально. — Скажи, что- — Я люблю тебя, — Тэхён на эти слова содрогается. Всегда содрогается, крепко жмурясь, кажется, что падает, но Чонгук его держит. Крепко держит, никогда не дает упасть, тянет к своей груди, расчесывает ладонью волосы, собирает поцелуями дрожь с продрогших плеч. Тэхён в такие моменты всегда до последнего борется со сном и всегда проигрывает. Проигрывать — это просто его кредо по жизни, особенно когда соперник — Чонгук. Он в это мгновение распускает кончиками пальцев мурашки по спине и задумчиво дышит ему в макушку. — Я никому не скажу, — шепотом, обжигающим таким, что в душе все вспыхивает, а Тэхён дергается, — не трясись ты так. Просто подшучиваю над тобой, глупый. Глупый. Действительно глупый. Иванушка-дурак, что попил воды из козьего копытца и стал не козленочком, а зависимым. Дурным совсем стал, слушать надо было, когда ему орали не пить. Глупый. Действительно глупый, но из уст Чонгука это «глупый» звучит так ласково, что меркнут все его комплименты. Тэхёну оно больше всего нравится, потому что правдивое. Потому что он и правда глупый. Самый настоящий глупец, но ты все равно продолжай так целовать костяшки пальцев и делать вид, что ценнее сокровища нет. Что я и правда сокровище. Даже можешь использовать это больное и зависимое «мое». Глупый. Действительно глупый, а Чонгук просто подшучивает, у него вся жизнь такая, даже в койке одной они, наверное, по приколу оказались, а теперь гребаные пятницы застревают у Тэхёна в легких сгустками гноя. Теперь успокаивающие поцелуи Чонгука рассыпаются по его обнаженным плечам, а руки собирают тепло и растирают его, прижимая поближе. А можно просто сразу в сердце спрятаться? Тэхён снова проиграет этой ночи, снова уснет, грезы уже танцуют вальс на подрагивающих ресницах, неразборчивое бормотание Чонгука убаюкивает, а Тэхёну ведь надо бороться. — Ничего не бойся, — заклинает теперь, впитывая дрожь губами. — Спи. Проблема в том, что Тэхён трясется вовсе не от страха. Проблема в том, что рядом с Чонгуком его просто так трясет. От чувств, наверное, от ненависти. К себе ненависти, потому что Тэхён — самый ужасный трус, который все же попытался погнаться за двумя зайцами, обоих поймал и обоих только за одно ухо. Еще чуть-чуть, и вырвутся оба. Проблема в том, что даже когда Чонгука нет рядом, он все еще в голове. В мыслях, в каждом чертовом касании, и Тэхён вспыхивает до корней волос, когда касается сквозь рубашку уже сходящих меток. Проблема в том, что он всегда возвращается. Это даже не просто проблема, это катастрофа мирового масштаба, и сколько бы Тэхён ни пытался дать другой ответ на мучающий его вопрос, он все равно был одним и неизменным. Почему? Почему каждый чертов раз я возращаюсь к тебе, как будто ты, блять, не выглядишь как объективная причина, почему меня растоптали в грязь, смешали с мусором, уничтожили? Как тот, из-за кого я потерял абсолютно все, что у меня было, все, над чем я так упорно трудился. Почему меня крошит рядом с тобой так, что я даже двух слов связать не могу, чертов монстр? — Почему?! Тэхён кричит это каждое утро субботы и швыряет в стену бутылку, а в этот раз просто наконец смиряется. На часах у прикроватной тумбы 8:08 утра, волшебное время, загадывайте желание, ха. Оно, правда, сбудется, если вы еще и в секунды, и в миллисекунды попадаете, оттого и времени в обрез. Благо Тэхёну не нужно долго думать над своими желаниями, вот он и загадывает уже наконец. Наконец швыряет эту бутылку не в стену, а в захлопнувшуюся за Чонгуком дверь и кричит. Вслух кричит. Как же его все заебало. Особенно Чонгук, но он Тэхёна перманентно бесит. — Тэхён? — тот заглядывает обратно тут же, и это даже в некоторой степени удивляет. Вернулся? Он-то? К Тэхёну? Попал все-таки в секунды, поэтому, наверное, загадочное 8:08 и застывает на часах. Это потому что восемь кругов ада прошел, до девятого не дотянул, слабак, обратно поднялся. — Вернулся, — это выходит сухим всхлипом, истеричным. Впервые не Тэхён, а Чонгук. Сам за собой дверь обратно захлопнул, остался внутри комнаты. Зря остался, Тэхён сейчас тут все уничтожит. И их, вероятно, тоже уничтожит. — Тэ? — Чонгук даже смягчается. Вероятно, видит, что Тэхён нихуя не в порядке. Обходит осколки бутылки, к кровати идет. Тянет свои руки, а Тэхён цепляется за них мертвой хваткой и окончательно сходит с ума. — Почему? — качает головой, жмурясь. — Каждый раз я возвращаюсь к тебе, зная, что ты просто одним словом можешь всего меня уничтожить, — вскидывает взгляд, и глаза — лихорадочно блестят, зрачки топят радужку, а Чонгук хмурится, глядя на это безобразие сверху вниз, — почему? Всегда пытался понять. Почему, Чонгук? Его личный монстр осторожно присаживается рядом, ведет ладонью по спутанным подушкой за ночь волосам, хмурится еще больше, и в этом жесте сквозит такая тоска, что у Тэхёна разрывается сердце. — Я же сказал, что никому не- — Почему? — перебивает. — Почему не расскажешь?! — притягивает к себе за грудки, почти стукаясь лбом об лоб Чонгука. — Почему ты, блять, просто всем не расскажешь?! — Тэхён- Тэхён впивается в губы кусачим поцелуем. Царапает, почти даже дерется, дергаясь на осторожные поглаживания по спине. Пойми-пойми-пойми — шепчут губы все теми же поцелуями. Господи, просто, пожалуйста, пойми уже наконец, что мне все равно. — Я весь для тебя, — с горечью, — ты разве не видишь? Всего себя под тебя переписал, думать не могу, без тебя не могу, жить, — на судорожном выдохе, — не могу. Чонгук глядит на него долго, задумчиво внезапно. Гладит ладонью запутанные волосы, лижет кончиком языка искусанные губы. Выдыхает. Сейчас, наверное, тоже начнет свою шарманку о том, что Тэхён просто молод и ему свойственны импульсивные решения. Не то что Чонгук, да? Тэхён в таком случае начнет орать и разнесет просто весь номер от своего гнева. Начнет сыпать аргументами, что Чонгук не шибко старше, что срать вообще на эти ничтожные четыре года и дело даже не в них, и не в поле дело, не в члене между ног, не в бизнесе Тэхёна. Вообще на все поебать, вот честно. — Ты же пожалеешь, — Чонгук смотрит внимательно, — глупый. — Как ты не понимаешь… И слова заканчиваются. Хочется распустить кулаки, повалить этого придурка на кровать, выбить из него все это, разбить нечестно красивое лицо, чтобы не являлось во всех снах, кошмарных ли, приятных ли, чтобы не мерещился в коридорах компании. Чтобы не жить, блять, от пятницы к пятнице в жалкой попытке получить глоток воздуха. — Может, я хочу, — хрипло, — чтобы ты все рассказал. Хочу, чтобы ты сам все разрушил? — Чтобы было за что меня ненавидеть? — будто даже понимающая усмешка. Тэхён трясется в следующее мгновение. Крепко жмурится, до побелевших костяшек цепляясь за рубашку Чонгука, а тот все расчерчивает ладонями оголенную спину, и это ни хрена не придает уверенности. — Чтобы я мог тебя любить, — выплевывает, — свободно любить. Мне плевать, слышишь? — весь вскидывается. — Похуй, Чонгук, даже если все, чем я жил до этого просто нахуй уничтожат. Даже если это будешь ты. Мне плевать. Я- Задыхается. Чонгук ловит его судорожные выдохи губами, тоже шумно и сбито дышит. Горячий. Нет, он буквально горит в это мгновение, когда ведет носом по виску, когда шепчет что-то отдаленно успокаивающее, когда прижимает к себе, и даже не хочется пытаться выбраться. — Я ужасно боюсь, — устало продолжает Тэхён, — мне страшно каждый раз, когда ты уходишь, а еще страшнее сжигать все мосты самому. Я трус, — горько признается, — и я люблю тебя, — еще тише, — хочу быть таким же смелым, как ты. Тишина. За окном поют птицы, как каждое гребаное утро субботы, светят лучи солнца и привычно шумит в углу комнаты кондиционер. Шумно дышит Тэхён, задыхаясь в стиснувших его руках самого главного монстра на свете. — Солги мне еще раз, — просит, — скажи что- — Я никогда тебе не лгал, — смиренное прямо в кожу, чтобы содрогнуться. Тоже привычно, — ты сокровище, — ломающимся, совсем уставшим голосом, и шепот осколками впивается глубоко под кожу. Впрыскивается в вены противоядием. Тэхён делает шумный вдох, а Чонгук падает ему головой на плечо, когда грустно шепчет: — Я люблю тебя, горе мое. Горе мое — говорит объективная причина, почему жизнь Тэхёна может быть разрушена до самого, блять, основания. Низвергнуться до погребной ямы, куда сбрасывают только отходы, всякое отребье и таких, как Тэхён. Действительно горе, все это, все вокруг и монстры не под кроватью, а вокруг — все это горе. Один только Чонгук — счастье. Тэхён все-таки всхлипывает. Устало всхлипывает, внезапно даже свободно, не горестно. Пытается выпутаться из ладоней Чонгука, но из них выпутаться невозможно, не тогда, когда Чонгук действительно держит. Вытягивает голову и жмется своими солеными губами к его — у них привычный привкус вина, горечи и ощущения, будто вся, вся, блять, чертова жизнь Тэхёна низвергается все глубже в бездну с каждым поцелуем. И знаете, что? Как же ему плевать. Пусть катится.