солнечная сторона

      Олегу Волкову любовь никогда не была понятна. Не тогда, когда кажется, будто весь мир против тебя. Не тогда, когда ты был брошен, казалось бы, всеми; когда каждый повернут к тебе спиной и те, кто, предполагалось, должен заботится о тебе, смотрят сквозь пальцы, не обращают внимания; лишь в те редкие моменты конфликтов, рождённых агрессией, катализатором которой становилась клубящаяся внутри окружающих ненависть, взращиваемая годами ненависть. Ненависть, подпитываемая несправедливостью, завистью прочим, кому посчастливилось не лишиться того малого, о чем мечтаешь, чего был лишён задолго до того, как помнишь себя самого. Того малого, что так необходимо, что ощущалось бы спокойствием, умиротворением, постоянством, что можно было бы назвать своим счастьем, домом. Всё то, такое немногое, но настолько необходимое, что ощущалось бы целым миром — было беспощадно отнятно. Хотелось думать, что именно отнятно. Да, несправедливо, да, безжалостно, но оттого казалось правильней, чем быть брошенным без зазрения совести. Быть предоставленным самому себе, оставленным на произвол судьбы, чьи происки никому не были ясны, всегда покрытые пеленой; непроглядной тьмой, уходящей лишь в моменты своей кульминации. Забрали, огородили, не дали остаться, не дали вернуться к тому родному, что плескалось теплотой, уверенностью. Но никак не выкинули, посчитав таким бесполезным, никчёмным, не дав даже шанса показать себя. Проявить те преданность и заботу, клубящиеся где-то внутри, словно снежным комом нарастающие в глубине души, то всеобъемлющее внимание, похороненное на задворках сознания. Да, именно так, именно отняли, забрали, но никак не предали, бросили, не оставили гнить где-то там, куда не доходит чьей-либо взор, где погибают юные мечты, где тлеют надежды, осыпаясь пеплом безнадёги, уныния и отчаяния. Так проще, понятней, спокойней.       Поэтому Олегу Волкову любовь не была понятна долгое время. Ни её природа, ни проявления, ни формы, которые она могла принять. А могла ли? Любовь казалась аморфной, ускользающей сквозь пальцы зыбким песком, неспособным заполнить ту всеобъемлющую пустоту, засевшую в сознании. Укоренившееся внутри одиночество породило собой недоверие и настороженность, впоследствии ставшие фундаментом отстранённости — каменной маски, скрывающей истину от посторонних. Скрывающей желание, пылкую тягу к прекрасному, чувство радости и окрылённости — всё это осталось где-то там, на задворках, в ожидании нужного момента, правильного человека, да хоть чего-то, что не будет походить на ту мрачность и серость, в которой приходилось находиться всё это время. Нутро так и рвалось к чему-то яркому, неизведанному, чему-то, что поможет проявить, выплеснуть всё то многое, что копилось внутри. Копилось в надежде подходящего — чего-то или кого-то, — бурлило и обжигало, томилось взаперти, совершенно не ведая когда же отопрут, дадут свободу. Когда позволят сиять или хотя бы — хотя бы — дадут отразить чужое сияние. Не просто позволят быть рядом, а будут нуждаться, желать, оставят подле себя вечным и преданным спутником. Вы только дайте, дайте, дайте. Всучите возможность, скажите: «Вот, это твоё. Наслаждайся, мучайся — не важно — это ведь твоё, теперь не отвяжешься». Хотелось Солнца, яркого такого, с палящими лучами, слепящими глаза; хотелось свежего воздуха, порывов ветра, бьющих в лицо; хотелось свободы. Свободы и чего-то родного, чего-то любимого, прижатого к сердцу, чтобы укрыть собой и не отпускать — чтобы тебя самого не отпускали, — и подарить бы этому любимому всего себя, да что уж там, мир к ногам сложить, костьми лечь, но зато для своего, для родного.       Вот так и получается, что Олег Волков о любви ничего не знает. Пусть и не знает, но исправно продолжает носить два рюкзака: один свой — тяжёлый такой, набитый тетрадками, пеналом, парой учебников и неведомым способом засунутым поверх всего этого футбольным мячом, чтобы было себя чем развлечь с пацанами на большой перемене в общем холле или, если повезёт, выбраться в середине дня, на заднем дворе школы, где ещё вечно запертое футбольное поле расположено. Забор у поля слишком высокий — не перелезть, а прутья слишком близко друг к другу — сквозь них уже не протиснуться; в прошлом учебном году ещё хоть как-то, но в этом — нет, выросли видимо. И второй: цветом таким непонятным — на фиолетовый не похож, да и на красный тоже, но общее что-то всё-таки есть. У Олега с цветами не очень, но оттенок хороший такой, приятный, а рюкзак сам тяжелее, чем у Волкова. На ладонь неприятно давит, вниз тянет и жмёт, но Олег не жалуется — ему только в радость рюкзак этот нести, ведь в ответ улыбаются сладко так, глаза чуть прищуривая, и от этого на душе спокойно делается, внутри так тепло и не больно вовсе ладони становится.       Временами ещё получается так, что костяшки болят уже, усталость накрывает, да и дыхание сбито давно, но кулаки всё равно наготове, потому что нужно защитить, сберечь, оградить. Помочь отбиться, показать, что не лыком шиты, что приставать не нужно — сдача прилетит, молитесь как бы в ответ ещё больше не получить. Ранки на костяшках потом саднят неприятно, щека пульсирует, да и тело ватное от усталости, на ногах даже стоять тяжело, но это не главное. Важно лишь, что то светлое и уже родное рядом стоит. Стоит и свой нос рукавом утирает, и под него же бурчит: «Да не плачу я, Волч, в порядке всё». А у самого глаза блестят, краснючие такие, но правда не плачет, стоически держится, только ссадину на щеке потирает. Потирает и шипит от неприятного ощущения, хватает за руку и тянет за собой. И усталость уже не такая сильная, ноги послушно ступают по пятам, в голове практически пусто — сейчас уже не нужно думать о том, как бы увернуться да в ответ прописать, чтоб отвяли наконец, — лишь по кругу носится мысль о том, какие же всё-таки тёплые эти руки, тянущие за собой. Тёплые, приятные, нежные такие — их не отпускать бы никогда, чтоб рядом всегда и пальцы ещё переплести — идеально. Потом уже, вечером поздним, сидеть рядышком склонив головы друг к другу, а на кровати между ними хлопковые диски да перекись, баночка зелёнки на тумбочке и ватные палочки — на тумбочке она лишь потому, что пролить страшно, всё зелёным ведь будет, да и жалко такой действенной вещицы по глупости лишиться. Перекись щиплет участки с содранной кожей, ещё не успевшие покрыться струпом, но самое ужасное ещё впереди. Никаких отговорок и возражений этот рыжий упрямец принимать не хочет, до победного стоит на своём, ведь: «Так лучше заживать будет, Олеж, правду тебе говорю». Поэтому теперь тыльная сторона ладони, прям где костяшки, зелёная вся и щиплет похлеще перекиси, но раз Серый сказал — значит надо. Правда безнаказанным он за это не остаётся: по-хорошему не получается, поэтому Олег валит сопротивляющегося мальчонку на спину, придерживает за подбородок и пытается аккуратно помазать ссадину на щеке ватной палочкой, пропитанной зелёнкой. У Олега получается и не важно совсем, что теперь ладонь у него в зелёнке больше нужного, да и щека Серёжи тоже совсем капельку зелёнее предполагаемого — «Зато точно заживёт, Серый», — и улыбается от всей души, беззаботно так, задорно.       С Серёжей только так и получается. С ним всегда спокойно, тепло. Смотришь и ни в чём не сомневаешься, думаешь: «Да, это оно». А что такое это «оно» — не ясно. Да и совершенно не важно пока «существует», пока грудью наконец дышится свободно — ничего не мешает, не сковывает. Наконец и солнца палящего лучи над головой, и лёгкий ветер играет с короткими прядками на голове, и всё посильным видится. Как будто без преград, как будто всё наладилось и уже не изменится, не рухнет; не отнимут ничего — не посмеют даже, Олег уверен — не позволит. Ведь с Серёжей только так и получается: размеренно и легко, сладко так — по-правильному сладко — без скрежета зубов, без приторности и нет этой неприятной сухости и жажды — лишь нежность. Наконец спокойно так и кажется, что вместе — всё. Вместе — рука об руку, — и против всех.       Олегу Волкову любовь до сих пор не полностью понятна, но что он знает наверняка, так это то, что погода изменчива. Палящее солнце порой закрывают собой громоздкие облака, серые такие, не обещающие ничего хорошего; ветерок же, игриво кружащийся в волосах, может запросто стать ураганом, сметающим на своём пути всё, что попадётся. Вот так и получается, что то тёплое и нежное каким-то образом прерывается, заканчивается, будто и не было такого никогда. Словно почудилось, осталось где-то там, позади, как во сне, который не можешь вспомнить на утро, но чувствуешь, что важное там что-то было. Как наваждение, марево — взяло и исчезло. И не понятно куда делось «вместе», куда делось «за руку». Где тихий шёпот в безлунной ночи, где сияющие глаза, незатейливые улыбки и глаза-полумесяцы. И видишь: вот же оно, совсем рядом — руку только протяни, схвати, прижми, укутай в объятия. Но не получается: ускользает, замыкается и не пускает. Не даёт узнать, не желает делиться. А внутри так пусто, тепло не разливается по венам вовсе, как гром после ясного утра, как ливень во время совместной прогулки, когда спрятаться негде, а под вечер сопли и кашель. Температура под сорок, парацетамол на тумбочке и дешёвый аналог ТераФлю, заваренный в кружке. И снова чувствуешь, что отняли то любимое, то родное, но в этот раз, правда, кажется, будто действительно бросили. Осознанно оставили на обочине жизни, а не случайно, ненароком. Просто кинули, как груз ненужный, как балласт. Как неказистое что-то, грязный секрет, который проще похоронить, чем носить с собой рядом. Хочешь спрятать — прячь на видном месте, а лучше выкинь от греха подальше, забудь и не вспоминай никогда боле. Вот и его, Олега, похоже похоронили в памяти своей, иначе как ещё объяснить нежелание контакта, отдернутые руки, будто ошпаренные чем-то; взгляды эти из-под лба то ли зашуганные какие-то, то ли немного злобные, но не понятно почему. Почему, почему, почему? Почему сторонятся, как прокаженного, почему не улыбаются больше, почему не гуляют по узким питерским улочкам, не желают ночами сидеть рядышком на одной кровати, делиться эмоциями в тихой ночи, смехом заливистым. Куда это делось? Почему ушло? И нервы уже сдают, срывает тормоза — не хочется больше входить в положение, ждать терпеливо ответы на роящиеся в голове вопросы. Хочется к стене прижать — да к чему угодно — и выманить наконец хоть что-то внятное — не кулаками, конечно же нет, щекоткой может или пытливым взглядом. И решимость за край переваливает, да, вот сейчас, в этот момент, а потом синяки эти заливистые на лице родном видны, царапина под глазом правым, и только Бог знает что под свитером покоится на теле этом дрожащем. И не хочется никаких ответов выпытывать — без того понятно стало, — только уничтожить тех, кто коснуться посмел, сломать попытался. Понять кто, большого труда не составляет — таких идиотов на весь детский дом не так уж и много, найти — тоже. И вот костяшки на руках саднит не по-детски — удар с годами уверенней стал, поставленный опытом, от прилагаемой силы кости всё равно ноют, но приятно становится от этой боли, потому что она на фоне всего — ничто. Боль Олега — ничто, пока она во благо, пока она — для Серёжи. В голове эхом всё ещё слышатся мерзости, совсем недавно так легко слетавшие с губ тех уродов, что пытались разрушить, пытались отнять. Но всё это — не важно, уже нет. Прекратилось, закончилось, больше не повторится — Олег позаботился, как и обещал — защитил. В тишине ночной теперь слышатся извинения надрывным шёпотом, слёзы горькие по щекам скатываться не успевают — сцеловывают их, аккуратно так, немного боязливо, родные ладони греют в своих, губами горячими жмутся к запястьям, кончикам пальцев и в ответ еле разборчиво: «Барысы да әйбәт, җаным. Барысы да бетте».       Кутает в объятия свои, как и хотел все те дни расставания, тянущиеся непомерно долго. Прижимает к себе, растворяясь в дыхании неровном, в тихих вздохах. Ладонью ведёт по лопаткам вверх, растворяясь в водопаде непослушных волос, проводит от самых кончиков, неторопливо так, наслаждаясь их мягкостью, к макушке, сжимает пальцы слегка у самых корней. И руки любовно тянут к себе, обвивают вьюнами, бродят по телу, исследуют, гладят, стискивают. Всем телом льнут так уверенно, доверительно, словно говоря: «Вот он я — твой весь». Губы — обветренные, но на удивление мягкие — прижимаются всюду: за ухом, в щёку, челюсть, дорожкой по шее вниз спускаются и смыкаются на ключицах. Языком влажным пробираются по тому же маршруту, но уже вверх, мочку уха зубами прихватывают играючи. Целуют, облизывают, гладят, руками шаловливыми разгуливают по всему телу, сжимают. Выдыхают около уха медленно. Горячо так становится, невыносимо просто, что думать ни о чем совершенно не получается. Мысли путаются, как и конечности в простынях да скинутой одежде. Удивительно, что друг в друге ещё не увзяли так, что не распутать вовсе. Все касания ощущаются донельзя правильными, такими желанными. Пламя, совсем недавно бушевавшее внутри, наконец успокаивается, мерно горит, согревая, полностью уверенное, что теперь не сбежит никто, что теперь — навсегда. И поцелуев россыпь, и блуждающие по телу руки, тихие вздохи, нежный взгляд и улыбка, безграничное доверие, всё это — навсегда.       Олегу Волкову никогда...       Олег Волков не уверен понял ли он любовь до конца. Но... Если те спокойствие и ласка, разливающиеся по телу лишь при одном виде Серёжи — то самое. Если желание жить, бьющее ключём от одного лишь взгляда — то самое. Если волосы, солнечным ореолом лежащие на соседней подушке, невесомые касания губ по всему телу, объятия ласковые, улыбки слепящие, глаза сияющие — то самое. Если, если, если. Если Серёжа Разумовский — то самое, нежное, любимое, родное.       Олег Волков не знает, что такое любовь.       Олег Волков знает, что такое вся жизнь в одном лишь человеке.       Сергей Разумовский — его всё.       Свет.       Жизнь.       Любовь.