это не конец

1. Кто дает скоро, тот дает дважды

      «Тот-кого-нельзя-называть мёртв! Вот так прекрасные новости!»       Крик мальчика, продающего газеты, с удивительной громкостью разносился по улице, заполненной толпящимися, беспорядочно ликующими людьми. Никто об этом не думал, но на самом деле сейчас не было никакого смысла в усердной работе газетчика, ведь все эти люди здесь поэтому и собрались, радостно поздравляя незнакомцев со смертью их бывшего врага.       «Событие и в самом деле отрадное! Гарри Поттер, наш герой, покончил с Сами-знаете-кем!»       Гермиона старательно обходила толпу по краю, практически входя в каждый попутный магазин Косого переулка, и все равно постоянно оказывалась среди людей, почти безуспешно проталкиваясь сквозь них, стараясь не думать о том, что никто из них не знал ни тех жертв, что были принесены ради этой победы, ни последствий, которые повлечет за собой сегодняшний день. Люди ликовали, хотя большая их часть и слова не сказала, когда деятельность «Того-кого-нельзя-называть» начала набирать серьезные обороты, с каждым днем становясь все более разрушительной.       Из мыслей ее вырвал молодой волшебник, который шел вместе с толпой, не обращая внимание на окружение, из-за чего он и сбивал встречных с ног, так что Гермиона, случайно оказавшаяся на его синусоидном пути, вписалась аккурат в железную решетку на окне какого–то магазина. Волшебник, заметив ее, лишь поднял руки в знак признания своей вины и вернулся к празднованию. Гермиона прикрыла глаза, успокаиваясь, и начала вставать, намереваясь продолжить свой путь, но железная решетка, очевидно, плохо разбиралась в намерениях Гермионы и решила внести свою лепту в ее жизнь в виде кривого прута, за который и зацепился рукав Грейнджер. Послышался резкий треск ткани, утонувший в общей какофонии звуков, и Гермиона с быстро нарастающим раздражением уставилась на рукав, теперь свисающий с ее левой руки некрасивыми лохмотьями, придающими и без того ее изодранной мантии еще более неопрятный вид.       Гермиона в негодовании провела ладонями по лицу. Взглянув вперед, она поняла, что упустила из виду свою цель, за которой все это время упорно шла.       — Мисс! Мисс! — услышала она слева от себя. Оказалось, что газетный мальчик все это время стоял рядом с — она повернулась и, прищурившись, прочитала вывеску — аптекой «Слизень и Джиггер». Возможно, не самое лучшее место, но это не ее работа, так что ей было все равно. — Мисс, Вы уже слышали последние новости? Гарри Поттер победил Сами-знаете-кого! Может, Вы захотите приобрести газету, чтобы узнать больше? — заговорил мальчик.       — Да, верно. Позволишь? — Гермиона взяла экземпляр газеты в руки и скоро просмотрела первую полосу. Все ее подозрения, которые она старалась заглушить другими мыслями, разом подтвердились. На всякий случай она посмотрела на правый верхний угол газеты: там красиво расположилась дата — «2 ноября 1981 года». Просто прекрасно. — Гарри Поттер. Кто он? — спросила она у мальчика, возвращая газету.       — Маленький ребенок, мисс, сын Лили и Джеймса Поттеров. Они погибли два дня назад, 31 октября, от рук Сами-знаете-кого. Он пытался убить и мальчика одним из непростительных заклятий, но в итоге умер сам, лишь оставив Гарри Поттеру шрам на лбу в виде молнии, — затараторил газетчик, вероятно, рассказывая эту историю уже далеко не в первый раз.       — Так значит, Тот-кого-нельзя-называть мертв, да? — мальчик кивнул. — А его последователи?       — А что с ними?       — У него было много последователей, наверняка их после его смерти стало легче поймать? — Гермиона нахмурила брови и пристально вглядывалась в толпу, пытаясь что-то для себя определить.       — Пока никого важного не задержали, мисс, лишь несколько испуганных молодых людей, которые особо и не прятались, — мальчик пожал плечами. — Правда, мракоборцы подозревают Пожирателей смерти в нападении на Фрэнка и Алису Лонгботтомов.       Гермиона быстро повернулась к мальчику и резко спросила:       — На них напали? Что тебе об этом известно?       — Почти ничего, мисс, только что их жестоко пытали, а нападавшие скрылись. Неизвестно, кто это сделал и зачем. У Лонгботтомов остался годовалый ребенок, бедный мальчик, — если газетчик и испугался внезапной перемены в настроении Гермионы, то он этого никак не показал, только голос его в начале немного дрогнул.       Гермиона выдохнула и постепенно успокоилась. Она приподнялась на носках и прищурилась, старательно разглядывая что-то в конце переулка.       — Ладно, спасибо за информацию, — она запустила руки в карманы потрепанной мантии в надежде найти там что-нибудь, но наткнулась лишь на дыру размером с мандарин. — Извини, мне нечего тебе дать, но ты мне очень помог. Прямо сейчас мне нужно идти, желаю тебе удачи во всех начинаниях и все такое.       Поспешно завершив разговор, Гермиона, оставив всякую мораль и вежливость, которой она руководствовалось до этого момента, вошла в толпу, расталкивая всех локтями в попытке обогнать поток идущих людей. В конце концов ее выкинуло у Лютного переулка, где она и обнаружила человека, которого пыталась найти.       — Нарцисса! — окликнула она. Женщина впереди нее обернулась, и Гермиона на миг увидела лицо Нарциссы, пока она вновь не скрылась за темным поворотом. — Нарцисса, притормози на секунду!       Собравшись с мыслями и попытавшись придумать более или менее вразумительную речь, Гермиона устремилась широким шагом в направлении, куда, как ей казалось, могла уйти Нарцисса. Заметив знакомый капюшон, она бросилась к женщине, пытаясь схватить ее за запястье. К сожалению, характерный щелчок она услышала раньше, чем увидела летящее ей в лицо заклинание.       Зажмурившись от внезапной боли, вспышкой распространившейся по голове, и быстро прикрыв нос правой ладонью, Гермиона в замешательстве посмотрела на Нарциссу, которая, развернувшись, прижала ее к грязной кирпичной стене в оборванных плакатах и приставила палочку к ее горлу.       — Бога ради, что ты за мной таскаешься по всей улице? — зашипела Нарцисса ей в лицо. — Что какой-то оборванке может от меня понадобиться?       — Какого черта ты здесь делаешь, Блэк? — ничуть не смутившись, отвечает вопросом на вопрос Гермиона. — Поверь мне, ты должна сейчас быть у себя дома и заботиться о семье.       — Малфой, — прервала ее резко Нарцисса, — я Малфой, а ты, — она отстранилась и презрительно оглядела Гермиону с ног до головы, едва заметно ухмыльнувшись, когда увидела кровь на ее пальцах, — выползла из случайной подворотни и решила, что можешь за мной ходить и указывать мне, что делать. Кто ты?       — Послушай, Бл- Малфой, — быстро поправилась Гермиона. — Ты меня не знаешь — и я не уверена, узнаешь ли, — но суть в том, что тебе правда не стоит здесь находиться. К тебе домой со дня на день должен нагрянуть отряд мракоборцев с криками о том, что ты прячешь у себя под половицами полчища Пожирателей, и — подожди, спокойно, — прервалась она, медленно отнимая ладонь от раненного носа и приподнимая мизинец в знак мира, когда Нарцисса надавила палочкой и угрожающе наклонилась над Герминой, оставляя ей совсем небольшую возможность дышать. — Я хочу сказать, что у тебя дома и правда есть один подозрительный человек, а то и два, и тебе надо как-то спасти себя и сына, и, наверное, мужа, — выговорила Гермиона, сделав акцент на слове «подозрительный».       — Ты ничего об этом не знаешь, — прошипела Нарцисса. Она пристально вгляделась в глаза Гермионы, пытаясь найти там крупицу лжи, но, ничего не обнаружив, немного отступила. — Мне надо приобрести несколько растений, — сказала она настолько тихо, что Гермиона ее еле расслышала.       — Нарцисса, ты сейчас так никому не поможешь, — вкрадчиво проговорила Гермиона, почти не обратив внимания на слова Нарциссы, вытягивая левую руку и отодвигая ей палочку от своей шеи, — Беллатрикс тут вырыла себе могилу, за ней по пятам сейчас идет половина Министерства, пойми, что, когда ее найдут, это ничем хорошим не закончится. Вместо того чтобы ходить здесь по магазинам, тебе надо идти домой и убрать любые признаки последнего общения с сестрой. Найдут ее — найдут тебя, и наоборот. За тобой придут, и никто тебя не пожалеет, — положив левую руку на плечо Нарциссы, из-за чего рваный рукав немного съехал, обнажая неровную кожу, Гермиона размеренно говорила, глядя в глаза Нарциссы, пытаясь донести смысл каждого слова.       — Она моя сестра, моя кровь, — прошептала Нарцисса, качая головой, сбрасывая внезапное наваждение. — Сестры не бросают друг друга. Ни в любых других ситуациях, ни особенно сейчас.       — Она перестала быть сестрой в полном смысле этого слова, когда выгнала Андромеду, — Нарцисса вздрогнула, — прочь из родительского дома. Она не ставит тебя на первое место в своей жизни, иначе бы не зашла веселой походкой в дом Лонгботтомов. Не ставь и ты ее, позаботься о благополучии своего сына.       — Именно, — ответила Нарцисса, делая шаг назад. — Мой сын болен, а мне не хватает немного ингредиентов для лекарства, их просто не хранят в доме, и к Богу все Министерство и Пожирателей, я хочу вылечить Драко, ему плохо, так болеют не часто, и я просто… — Нарцисса верно впадала в состояние тревоги и быстро проговаривала слова, даже не делая между ними небольших пауз для вдоха.       — Стоп. Успокойся, — Гермиона притянула обратно ее за плечо, правой рукой вытягивая из-за пазухи расшитую бисером сумочку и открывая ее. — Что тебе надо? Скорее всего у меня это есть, обстоятельства вынудили хранить все при себе.       — Прости, что? — Нарцисса заставила себя сфокусировать взгляд на Гермионе. — Мне нужен лирный корень, несколько заунывников, сок мурлокомля, скарабеи, а также жала веретенницы и мята.       — Так много? Ты что там готовить собираешься? — пробормотала Гермиона, роясь в сумочке, на которую, очевидно, было наложено заклинание незримого расширения. Умно. — Я сейчас навскидку не могу вспомнить ни одного зелья, требующего всех этих ингредиентов вместе.       — Хочешь сказать, что у тебя есть все это?       — Точно есть мята, да и остальное должно быть по углам раскидано. К сожалению, так быстро я найти все не могу, а это злачное место начинает меня пугать, — Гермиона оторвалась от поисков и уперлась взглядом в стену напротив, верно, принимая внутри себя некое решение. — Так. Забирай сумку, иди домой и ищи все там, только, прошу тебя, обезопась сначала себя и Драко, и, если так хочешь, Люциуса, — сказала Гермиона, внутренне содрогнувшись от последних слов и настойчиво пихая сумочку в руки Нарциссы.       — Подожди, нет-нет-нет, это так не работает, — запротестовала Нарцисса, отмахиваясь от несчастной сумочки, успевшей так много пережить. — Ты появляешься из ниоткуда, заговариваешь мне зубы, а потом уверяешь, что можешь спасти меня от всех несчастий и даешь мне свою странную барсетку с не менее странными напутствиями. Такого просто не бывает.       — Может, и не бывает, а сейчас сбылось. И какие, к черту, барсетки, Блэк? Ты думаешь, я тут о жизни с тобой решила поболтать? Ты шатаешься невесть где, когда тебе надо идти домой и, наконец, защитить свою семью, — Гермиона-таки отдала сумочку ошарашенной Нарциссе и продолжила свою тираду. — Прости мою бестактность, ты же Малфой. Образцовая супруга и мать. Так иди и выполняй свои супружеские обязанности! Почему я снова это говорю? — Гермиона сделала вдох и потерла переносицу, успокаиваясь. — Пожалуйста, иди домой, помоги сыну и избавь его от участи видеть, как арестовывают его родственников. А потом обязательно вылечи его — все перечисленные тобой ингредиенты ты найдешь в сумочке. И, прошу тебя, позаботься о себе. Ты же, в конце концов, не только жена, но и самостоятельная женщина со своей тяжелой судьбой, — уже тише добавила она.       — Кто ты? — спросила Нарцисса спустя несколько секунд молчания, когда слышно было только их тихое дыхание и приглушенное ликование толпы за углом. — Мы друг друга не знаем, и вдобавок к тому я тебе разбила нос. Почему ты мне помогаешь?       — Ясен пень, что ты меня не знаешь, что я вообще могла ожидать, — пробубнила Гермиона скорее себе, — Правда в том, что я знаю, что тебе до меня нет никакого дела — и мне до тебя должно быть тоже. Но я тебя знаю, и, — Гермиона рвано выдохнула, — и даже если я назову тебе сейчас свое имя, скорее всего, обстоятельства сложатся так, что спустя время ты его забудешь. И ничто из того, что происходит сейчас, для тебя тогда не будет иметь значения.       — Что ты… — начала Нарцисса, но была прервана громким криком из глубины переулка.       — Грязнокровка! — Гермиона повернулась в сторону возгласа, отпуская плечо Нарциссы и отходя от нее. — Таким как ты тут совсем не место!       Из темноты появилась низкая женщина, по наружности напоминающая своим крючковатым носом и морщинистым лбом лысую крысу. Ее волосы представляли из себя сальный комок, а большие глаза перебегали с Нарциссы на Гермиону, пока ее рот с кривыми и поломанными передними зубами расплывался в широкой неприятной ухмылке, от которой Гермиона внутренне содрогнулась. Женщина вышла, прихрамывая на левую ногу и теребя в правой руке облезлую палочку.       — С чего вы взяли, что я грязнокровка? — собравшись с силами, спросила Гермиона и тут же получила режущим заклятием по левой руке. Ободранный рукав мантии, и без того дышащий на ладан, в этот момент преставился и развалился на лоскуты. Теперь красивый шрам с не менее красивым описательным словом «грязнокровка» наискось пересекала длинная кровавая рана. — У вас цепкий взгляд, — заметила Гермиона, почти смирившись с предположительным исходом встречи.       — Да, грязнокровок я вижу насквозь. Только встречать их в квартале чистокровных не очень люблю. Лучше им сюда не соваться, — сказала женщина, поднимая палочку и готовясь произнести заклинание.       — Я Гермиона, — она внезапно повернулась к Нарциссе, которая до сих пор стояла в стороне, пытаясь оценить расстановку сил и необходимость участвовать в разворачивающейся сцене. — Но ведь это уже неважно, правда?       Нарцисса отпрянула, когда мимо нее пронеслось ударное заклятие с такой силой, что Гермиона отлетела к стене, разбив затылок о кирпичную кладку. На взгляд, она не умерла, но, вполне вероятно, потеряла сознание. Нарцисса нахмурилась, понимая, что не помнит имени девушки, лежащей в пяти футах от нее. Спустя пару мгновений, когда незнакомка, по всей видимости, исчезла, она забыла и о странной встрече, и о девушке непосредственно. Она взглянула на женщину, с непоняткой смотрящую на вытянутую руку с палочкой, и, сжав в руке сумку неизвестного происхождения, но определенно внушающую доверие, развернувшись, трансгрессировала домой. Пусть она и направлялась изначально в лавку со снадобьями, она вдруг поняла нависшую над ней угрозу. Ей надо было позаботиться о Драко.

2. Двадцать три заката

      Путаясь ногами в мутном иле, Гермиона с трудом выволакивала себя из озера, с каждым шагом длиной в милю все острее ощущая тяжесть мокрой одежды и прохладу весеннего воздуха, отдаленным сырым дыханием остающейся на коже.       Гермиона стянула с плечей мантию, и, кинув ее на пробивавшуюся из-под земли траву, растянулась пластом рядом с комком одежды. Перевернувшись на спину, цепляясь носком одной ноги за пятку другой, сбросив с себя ботинки, явно видевшие свой последний день, она начала считать выдохи. Когда-то белая рубашка соответственно каждому движению грудной клетки только успевала отлипать от кожи и тут же присасывалась обратно.       Вдохи наполняли легкие ощущением едва распустившейся весны. Если закрыть глаза и связать расплывающиеся концентрическими кругами цветные пятна с внешним миром, можно было поймать неуверенно желтый точечный клекот дрозда, уловить терпкий радужный, распадающийся на спектры запах ириса и выделить зеленые брызги холодных почек нерасцветших деревьев.       — Здесь ты похожа на Офелию, — ямбически зазвенел над водой веселый голос.       Губы Гермионы чуть заметно дрогнули в пародии на улыбку. Она медленно открыла глаза, промаргиваясь и сбрасывая наваждение. Перед ее взором вырисовались плетения тончайшего мягкого волокна из шерсти, шарфы из которого обыкновенно получаются столь проглядными, что и тени на просвете не оставляют, но в то же время очень теплыми и становятся незаменимым предметом гардероба в прохладные времена года всякой уважающей себя женщины бальзаковского возраста. Эта пряжа на голубом небе принимала в тот момент вид, одними нечеткими формами напоминавший статую Венеры Милосской, которой помимо всего прочего, видимо, не посчастливилось и испытать на себе карательное воздействие гильотины, а другими, более странными, голову разушастого кота с хитрой ухмылкой. Два облака можно было визуально логичным образом объединить в общий силуэт, и тогда Венера стала бы еще прекраснее, чем ее всегда представляли, а вот кот, к сожалению, прекраснее стать уже никак не мог.       — Разведена под утреннюю лилию, — продолжил голос, имя которому напрашивалось Ямба*. Гермиона фыркнула под нос, позабавившись иронией ситуации. Наконец, она повернула голову к звонкому голосу только для того, чтобы обнаружить на берегу озера, чуть поодаль от нее самой, молодую девушку от силы лет шестнадцати, не больше — пусть ростом она уже и была порядка пяти футов и пяти дюймов, но лицо еще не лишилось тех округлых черт, характерных детям и подросткам, придающих их виду нежности и доброжелательности, если не сказать, наивности. Волосы ее имели молочный оттенок, какой всегда приобретает луна в начале своего ежемесячного пути, и были перевязаны сзади черной лентой, гармонирующей с отороченной зеленым воротом мантии, накинутой на худые девичьи плечи. Сама же девушка стояла, сцепив руки за спиной и улыбалась немного неровной на одну сторону из-за неправильного прикуса и оттого более притягательной улыбкой.       Было что-то пугающе знакомое в этом взгляде, в этих глазах цвета первого льда, тонкой коркой покрывающего землю, и в шальных пляшущих в них маленьких искорках, словно стоит только дождаться еще одной шутки, и они тут же растопят весь лед. Гермиона вспомнила Драко, его волосы цвета мела, его кривую улыбку и такие же веселые глаза, когда меньше часа назад они на пару хохотали с его потуг нарисовать дикобраза, больше походившего на экземпляр лучистого солнышка из детского сада, к которому добавили пару вылукавистых глазенок. Гермиона, в свою очередь, пририсовала бедному животному шляпку в виде цилиндра — «он маленький сэр», — заметил Драко — и бледную ромашку в крохотную лапищу. Тогда Драко, переводя дыхание между приступами смеха, сказал, что, в отличие от него самого, его мать обладает недюжинными навыками в рисовании и однажды даже записала его в художественный класс, но у мальчика не хватило терпения на посещение занятий. Тогда Гермиона, сделав глубокий вдох, призналась, что всегда носит на шее кулон с вложенным портретом ее родителей руки ее отца как единственное самое нежное воспоминание о них. Этот недавний эпизод сложился в голове в хлопушку, которая тут же рассыпалась тяжелым осознанием, кто перед ней стоит.       * Ямба — согласно древнегреческой мифологии, старая служанка в доме царя Элевсина, где богиня Деметра инкогнито гостила, тоскуя по дочери Персефоне. Ямбе удалось ее рассмешить непристойными шутками, и в честь нее и назвали метр ямб. Реплики Нарциссы здесь построены пятистопным ямбом.       — Кончала бы ты к чертям с этой вредной привычкой, — будничным тоном произнесла Гермиона, заглядывая за плечо Нарциссы и вновь видя сигарету, — до добра она тебя не доведет.       — А мне нравится, — вновь парировала Нарцисса, добавляя несколько штрихов карандашом, подчеркивая румянец девушки, — сразу становится, знаешь… живее и красивее что ли. Со своими пороками. Греховнее.       — Если ты можешь сделать женщину красивой, лишь изобразив ее с сигаретой в руках, то что это говорит о тебе, как о художнике? Творце? Один-другой раз можно побаловаться, но в целом у такого серьезного элемента композиции должна быть цель, — начала рассуждать Гермиона, садясь рядом с Нарциссой на половицы пирса и свешивая ноги над водой. Ее исследования магической стороны озера, которая гипотетически могла отправить ее сюда, пока не увенчались успехом. Вообще, за время ее пребывания здесь, с озером не происходило ничего хотя бы мало-мальски интересного, кроме незаметного периодического изменения уровня воды. Даже русалки, любящие говорить загадками и всяко имеющие представление, что с ней произошло, и те куда-то пропали. — Сигарета должна быть характеристикой, а не ненужной деталью. Красота женского образа не должна выстраиваться вокруг этой привычки. Понятно, что это относится не только к женщинам, но ты явно находишь их эстетичными, раз так часто рисуешь. Образ должен быть объемным, не плоским. Вспомни хотя бы гусеницу с кальяном. А ведь она даже не женщина, — почти не задумываясь ляпнула Гермиона, отстраненно представляя любимую картинку из ее потрепанной книжки, где гусеница сидела на грибе, вальяжно затягиваясь кальяном, выдавая немудреную истину Алисе, с любопытством выглядывающей из-за шляпки гриба. — И потом, я бы, например, хотела, чтобы меня любили и без всяких сигарет. Это же совсем необязательно, — в довершение Гермиона качнула ногой, пальцами доставая до кромки воды. Тогда она отодвинулась немного назад и улеглась спиной на теплые доски. Гермиона не видела солнца, но глаза основательно щипало от яркости неба, так что она закрылась от мира сгибом локтя правой руки, а левую положила на живот.       — За что же тебя тогда, по-твоему, надо любить? — вполголоса спросила Нарцисса. По бумаге зашуршал карандаш. От удовольствия хотелось спать. Со стороны поддувал легкий ветер, прохладой обозначая границы тела. Перед глазами снова поплыли разводы.       Гермиона всегда знала свои недостатки. О них ей говорили прямо и в разных формах, а потом и она сама научилась их обнаруживать раньше остальных. Ее мозг соразмерен лесам Амазонии, где в витке колец каждого дерева содержится все, что она когда-либо могла знать. Все деревья растут и развиваются на своих обозначенных годами местах, а под землей их корни переплетаются в связях, питая друг друга, пока между ними снуют случайные грызуны. Некоторые люди ставили ей в вину безупречность ее знаний и постоянное стремление к новым, и тогда лес только порождал новые ростки. Гермиона делилась слишком многим, так что вибрирующие стенания от желания рассказывать замерли в глубинах ее сознания. Чувства стали передаваться без слов.       Ее передние зубы когда-то были двумя костяными колоннами на фоне жалкого фарфорового сервиза. Она говорила — и люди к ее нежно оберегаемому и ухаживаемому лесу приставили два столба. Время это исправило, теперь каждый зуб под стать соседнему, только ее челюсть состоит из ребристых айсбергов.       Тело Гермионы изборождено реками. Из года в год, со всеми приключениями, от полученных ран рек становилось больше, они разливались и после стягивались пленкой, оставаясь так навсегда.       И никчемной Гермионе нечего было предложить кому-то. Некому. «Делай то, что велят обстоятельства», — сказали русалки. Значит, ей надо перестать искать справедливость и заходиться в крике от тоски по особенному человеку? Может, его нет и вовсе, и надо научиться существовать в одиночестве. О, как бы она хотела спрятаться в ком-нибудь.       — Неужели меня нельзя полюбить просто за то, что я есть? — спросила Гермиона, отнимая руку от глаз и кладя ее поверх другой на живот. Шуршание прекратилось. Мокрые пальцы ноги обдало студеным воздухом.       — Да, ты права. И гусеница всегда имела свой шарм, — просто согласилась Нарцисса, беря в руки ластик и мягкими плавными движениями начала стирать сигарету, тыльной стороной мизинца убирая остатки резинки. Она не проигнорировала слабое признание Гермионы — Гермиона знала это, — но оставила для будущих размышлений. Нарцисса, легким покачиванием головы откинув льняные локоны с лица, задумчиво посмотрела на Гермиону. — Так ты позволишь мне тебя нарисовать?       Их дни, проводимые совместно, почти не отличались друг от друга, проходя по одному сценарию. Гермиона временно, как она надеялась, обосновалась в лодочном домике, куда весной никому не было нужды заходить. С Нарциссой они встречались на берегу озера около четырех часов пополудни, когда та освобождалась от занятий и неизменно приносила с собой закуски, завернутые в салфетки, с обеда и ужина, если предоставлялась возможность улизнуть во второй раз. Сама Нарцисса так часто приходила к озеру в это «безбожно холодное время года», как она выражалась, потому что, по ее признанию, ей нравилось обвесенивание — слово потом предложила Гермиона — природы и как все цветы будто покрываются золотом солнца. Она сидела на сложенной вчетверо мантии на пирсе, скрестив ноги, пока они не затекали, и потом медленно ненадолго меняла позу. Все это время она корпела над домашним заданием, а если такового не было или оставалась свободная минутка, она доставала альбом с карандашом и давала волю воображению. Из раза в раз, хоть бы в углу страницы, появлялась фигура девушки, всегда разная, но чувством улавливалось что-то общее. Зачастую с сигаретой, в чем ее не уставала упрекать Гермиона.       На деле же, так же по признанию Нарциссы, ей было не с кем поговорить, и она заполняла себя миром. Раз или два, будто между делом, она упомянула, что Андромеда была вынуждена уйти насовсем. И Нарцисса тогда осталась одна.       Гермиона же пыталась опознать природу ее появления во временной линии молодой Нарциссы. Каждый день она приходила на пирс, выуживала из рукава палочку и расправляла ковер чар и магических связей, которыми обладало Озеро. Ей непременно надо было найти какой-нибудь узел, из которого распадаются все остальные нити. Что-то же ведь определило ее сюда. Самая очевидная версия — Озеро, вторая — русалки, которые сами же ее в это озеро и затянули, схватив за руку, пока Гермиона всматривалась в воду, ища решимость туда нырнуть. Как бы сложилась ее судьба, не застегнись так плохо ее кулон, когда она показывала его Драко, отчего цепь в самый неподходящий момент решила сыграть в ящик и броситься вниз? Гермиона все равно бы оказалась здесь, только другим, более изворотливым способом? Она наблюдала, как кулон утопает, и думала взять в свои руки его спасение, а теперь она тут, каким-то образом со своим невредимым кулоном, который мог бы покоиться на дне Озера, как и она сама, и Гермиона понятия не имеет, как ей вернуться обратно, при этом не нарушив случайно ход времени.       По какой-то причине Нарцисса не находила странным пребывание здесь Гермионы или, по крайней мере, вежливо не задавала вопросов, видимо, приняв происходящее за должное. Они всегда говорили. Они говорили о любви Нарциссы к сонетам эпохи Возрождения, полотнам разных художников и цветам. Они говорили о любви Гермионы к античной лирике, статуям и их фрагментам и детским сказкам. И всегда Гермиона чувствовала, как ее сердце обнеживалось, вырастая до размеров плода гранатового дерева, и самой Гермионе тогда казалось, что ее огромные ножки изгибаются стволом девятнадцатилетнего дерева, с размашистых лап которого в мир падают гранаты, все наполненные нежной любовью. Гермиона едва ли это понимала, просто спокойно и без задней мысли улыбаясь сидящей рядом Нарциссе. Но где-то внутри себя Гермиона была готова проклясть все, на чем свет стоит, так было странно внезапно и приятно это чувство.       Единственным повторяющимся вопросом Нарциссы, их ритуалом, был о возможности нарисовать Гермиону. Та же, по обыкновению, в рамках ритуала, всегда отказывала.       — Нет, извини, — покачала головой Гермиона, вставая и вновь доставая палочку, искоса украдкой взглянув на Нарциссу, — мне не очень нравится, когда меня рисуют, — ведь ее очень пугала мысль о том, чтобы быть так ярко упомянутой не в ее прошлом.       День, когда все покатилось к чертям, был днем, когда Нарцисса обратила внимание на небо: «Вот высокие облака пропали, — сказала она, зажмуривая один глаз от солнца, — зато появились другие, пологие. Такие кучерявые». По наблюдениям Нарциссы, здесь облака — это редкое явление, а этой весной их много и они такие разные.       Гермиона смотрела не на облака и даже не на жмурившуюся от удовольствия Нарциссу, а в озеро. Кажется, там плеснула рыба. Или не рыба. А может, ей померещилось.       Пожалуй, ей стоит прекратить пытаться понять это Озеро и начать играть на его условиях. Если она оказалась здесь после того, как русалки насели ей на уши под водой и чуть ее не утопили, тогда можно попробовать провернуть этот финт и в обратном направлении? Затея, конечно, дурацкая и, вполне вероятно, может обернуться трагедией, но чем черт не шутит?       Гермиона достала свою бисерную сумочку — Нарцисса ее называла «преступлением против святого», до того она была разодранной и нелепой, зато функцию свою выполняла прекрасно — и пробежалась наощупь по ее содержимому — откуда тут взялся мандарин, которым Нарцисса ее вчера угостила? Почему вообще мандарины тут подают весной? Убедившись, что там есть все необходимое и переместив мандарин в карман мантии — в сумке его хранить все-таки странно — она неизменно вложила сумочку за пазуху и встала, медленно разминая ноги, отходя на начало пирса.       — Что ты задумала? — открывая глаза, закономерно спросила Нарцисса, уловив в шевелении воздуха неожиданно решительное настроение Гермионы с проблесками неуверенности в движениях.       — Я решила поплавать, — протянула Гермиона, оценивая свои силы. Дважды пережить утопание — это полбеды, а вот добровольно соглашаться на еще одно вполне может сойти за полторы. Она нервно сжимала пальцы, отгоняя от себя навязчивое ощущение страха.       — В мантии, — недоверчивое замечание.       — Так холодно же. Вода не нагрелась, — ответ, как ни в чем не бывало.       — Ты так и не позволишь мне тебя нарисовать?       Вопрос почти такой же, как она всегда задавала.       — Нет. Я боюсь там остаться, — там. Ее время, ее альбом, ее воспоминания. — Но я вернусь, — потому что не верила, что могла утонуть.       Гермиона сделала выдох сквозь зубы. Еще раз сжала пальцы. Распрыгнувшись на правой ноге, она побежала вперед. Деревянные половицы резко тряслись от тяжелых шагов босых ног. Гермиона так и не смогла спасти свои ботинки от предыдущего заплыва, и совсем не вовремя ее посетила испуганная мысль, как бы не запнуться о перекладину, попав пальцем в щель между досками. Оттолкнувшись, Гермиона успела глотнуть воздуха, запоздало подумав, что Нарциссу обдаст брызгами холодной воды и на ее альбом попадут капли, которые останутся там разводами. И что Гермионе не хватило духу попрощаться, хотя она не была уверена, что идея сработает, так что потом это можно будет обыграть в шутку. Правда, они никогда нормально и не здоровались, поэтому и прощаться толку было мало. Однажды они обменялись именами, но никогда друг к другу по ним не обращались. Зачем кого-то звать, если вы знаете, что вдвоем?       Мир взорвался в ушах Гермионы, когда он погрузился в воду. Перед глазами поплыли пузыри воздуха, значит, она инстинктивно выдохнула, чтобы вода не попала в нос. Появилась русалка, злобно пробулькнувшая — видимо, это был рык, — что-то вроде «Начало должно соединиться с концом. Все идет сейчас своим чередом. Не время командовать, не забывай!» Фраза «не забывай» была повторена ей чуть ли не трижды и после утонула в какофонии. Воздуха чертовски сильно не хватало. Мир начал утопать во тьме.

3. О, как дружны глаза у нас, смотри…

      Пневмония, падаль, порча, препарирование, парадонтоз, парализация, пульс, паразит.       Нарцисса вспоминала слова на букву «п», чтобы чем-то себя занять. Выдернула из середины алфавита, а дальше все пошло само. Она стояла под руку с Люциусом позади Драко, и с горечью сожалела об еще одном погожем дне, всецело потраченном на квиддич. На ближайшие несколько миль, насколько могла судить Нарцисса, облака были разогнаны, и небо сверкало божественно чистой голубизной и отдавало безбожно мрачной скукой. Хотя Драко пребывал в абсолютном восторге, значит, все время того стоит.       Краем глаза Нарцисса наблюдала, как Драко опять сцепился в споре с мальчиком Поттером. Она сожалеет, что не приняла должного участия в воспитании своего сына. Мальчик видит в отце фигуру чуть ли не возвышенную и всем своим существом хочет заставить папу гордиться им. Нарцисса знает, что, пусть ее вклад как матери и не был достаточным, чтобы Драко смотрел на мир открыто, а не через призму архаичных устоев, но внутри себя, когда это действительно важно, Драко способен на правильное решение. Он просто не принимает жестокость жизни и в баталии добровольно не пойдет. Нарцисса видела его хрупкие слезы, когда он неотрывно смотрел на котенка, раздавленного быстро едущей телегой. Нарцисса была рядом, когда Драко скованными движениями бежал к подпаленному дереву, когда шальным заклинанием попал в дупло, где жили «бельчонки», как он их называл сдавленным от восхищения их хвостами голосом. Нет, Драко точно не может поднять руку против этого мира, только не чтобы истребить половину магического населения.       Надвигалась война, и Нарцисса не была уверена, какую позицию в этой партии занимает ее дом. Люциус не был готов потерять семью ради начатого когда-то их родителями дела за Темного Лорда, но пойти на попятную сейчас не мог и было бы неразумно вступать сейчас в открытую конфронтацию. Бить в спину тоже было не в его правилах — он считал это дело недостойным. Нарциссе пришлось подавить фырканье при мысли о падении Великого всего лишь от удара молотом по затылку. Значит, Люциус будет пытаться вертеться и выиграть для семьи хоть что-то и действовать исподтишка, как всегда и получалось, сколько Нарцисса его знает.       Например, сегодня, после матча должно произойти заявление, которое всколыхнет мир. Нарцисса знает это, потому что это знает Люциус, но он должен был обеспечить их с Драко безопасность. Может, они с Люциусом и не были той парой, которую на взгляд принимают за женатую, но они на протяжении всего времени брака, да и задолго до этого, поддерживали друг друга.       Нарцисса отвлеклась от мыслей, услышав, как Люциус, которому надоела перепалка, вступил в спор мальчиков, одной фразой осадив и Драко, и Поттера. В этот момент ее грудную клетку, каждое ребро будто бы обвили щупальца пульсирующей тревоги, предвещающей неизбежное. Сознание Нарциссы раздвоило, и одна половина решительно пугалась неизвестности и стремилась избежать любой угрозы, другая же с нетерпением предвкушала следующую минуту, выжидая приятный сюрприз.       Никогда еще чувства Нарциссы не были столь противоречивыми. Раньше, в тех редких случаях, когда ее съедала тревога, эта молния во всех клетках была спровоцирована осознанием ужаса будущего и бессилием в принятии решений. В ее рту клокотал сырой кислый зеленый привкус марципана, когда Андромеду выгнали из дома, в ушах стоял медный ржавый звон мятых колоколов, когда родители поддержали перспективного волшебника, скромно именовавшего себя Лордом, а на горизонте маячил брак с Люциусом, в носу бился резкий темный запах плесени, когда она чуть не потеряла Драко через несколько дней после падения того же Лорда. Нарцисса помнит, как тревога уходила сама собой и решение всегда уже чуть ли не витало перед глазами, практически материализовавшись.       Теперь же часть Нарциссы будто знала наперед, что пожирающее ее чувство обернется лучшим подарком небес.       — Страх перед именем лишь увеличивает страх перед тем, кто его носит, — уверенный девчачий голос прочертил воздух.       Нарцисса качнула головой. Конечно, друзья Поттера рядом его страховали и благородно заступились за него. Нарцисса опустила взгляд, желая, наконец, посмотреть на Гермиону Грейнджер, ведь Драко не уставал говорить о знаменитой троице из Хогвартса, которая умудряется попадать во все передряги. К своему удивлению и любопытству, Нарцисса обнаружила себя под вязким наблюдением пары глаз цвета горного меда, своей желтизной напоминающих закатное солнце, лучами пробивающееся из-за громады облаков. Довольствующаяся сторона Нарциссы была готова щенком прыгать по лужайке, зная, что сейчас будет неминуемое. И тогда стрелка внутреннего сейсмографа дернулась, нарисовав резвую осциллограмму, вторящую стуку крови в ушах и биению разорванного паруса в сердцевине.       И тогда Нарцисса отвернулась, уводя за собой Драко и Люциуса, пропустив, удостоил ли один из них Гермиону ответом, потому что не могла позволить захлестнуть себя воспоминаниями, через тончайшую иглу проникающими в ее сознание. И обе половинки ее существа, испуганная и уповающая, затихли в ней удивленным лягушонком, одна от впечатлений, другая — от их недостатка.       Пальмира, падуб, прощение, пастораль, поволока, перволетье, пчелы, прибой, пульс.       Нарцисса, чтобы чем-то себя занять, вспоминала слова на букву «п».       Уже потом, на следующий день, в своем доме, пережив нападение, пожар и побег, Нарцисса сидела в комнате, перебирая в голове новые воспоминания о Гермионе, собирая их из остатков, расставляя по местам, выбирая одни из сонма и прокручивая их раз за разом. Она заполняла провалы в памяти, расплетала клубок событий, смешанных во времени, и будто постепенно выныривала из тяжелого сна.       Нарцисса даже откопала в закромах альбом, который вела в пятнадцать лет. Может, он дал бы ей более точное представление о прежней реальности, о ее восприятии того мира. Нарцисса листала пожелтевшие страницы, касаниями исследовала свои работы, о которых она и думать забыла. Во многих рисунках сохранялась общая, едва уловимая мысль, как зацепки, которые Нарцисса неосознанно оставила сама себе, чтобы позже, сидя так же, можно было последовательно нанизывать одну на другую, словно бусины на нитку. Выявлять детали. Здесь россыпь мелких бледных веснушек на носу, тут маленький шрам над верхней губой, настолько размытый годами, что заметен только при близком разговоре, похожий на светлую полосу, которая в мгновение появляется и тут же исчезает, если легким продолговатым движением дотронуться кончиком ногтя до кожи. Он едва заметен, а Гермиона наверняка однажды провела часы перед зеркалом, пристально его изучая и принимая его за оплошность, теперь пожизненно пересекающую все ее лицо.       Где-то кудрями распадаются волосы, а где-то примостилась родинка на щиколотке. Ни на одном рисунке Нарциссе не удалось передать калифорнийское золото радужной оболочки зрачка, но не от недостатка попыток. Различными штрихами рассыпались тени, но лучшее, что получилось у Нарциссы, ее триумф — это рой желтых бабочек, края крылышек которых брызгами покрывали кофейные зерна. На эти пятнышки однажды попала вода, оттого эти разводы и стали ее самым близким к реальности образом Гермионы. Кажется, похожие бабочки называются углокрыльницами, потому ли это, что пятна цветом схожи с угольками или что они разбиты по углам?       В голове одни за другими топтались мысли и вопросы, наступая друг другу на пятки и расталкивая соседей локтями, стремясь выскочить наружу быстрее остальных: как Гермиона оказывалась рядом с ней? В девятнадцать лет? Почему Нарцисса ее не помнила и она появилась в ее памяти сейчас? Куда теперь пропали ее глаза-оконца?       Перед ей стоят тени их встреч. Они делились секретами: дурацкими, которые просто глупо кому-то рассказывать, как про зарытые на заднем дворе Гермионы сплетенные ею фенечки или про ложь Нарциссы, когда она упала с дерева и порвала платье, а матери наплела про моль в шкафу; и более серьезными, про сокровенные мысли с сухими слезами, стекающими по щеке, и страхи перед взрослой жизнью. Они сидели вместе молча и хохотали, идя по коридорам Хогвартса. Нарцисса три раза встречала Гермиону, и все три раза Гермионе удавалось с чистого листа заполучить расположение Нарциссы.       Гермиона уходила под воду. Сейчас, когда Нарцисса спустя годы об этом думает, ей трудно представить, как Гермиона решилась самовольно прыгнуть в озеро с перспективой не вернуться. Если поразмыслить, то картина была довольно пугающей: она, уже не помня всего времени вместе, безучастно вглядывалась в воду, неиронично повторяя позу Нарцисса у Караваджо, пока охваченная страхом Гермиона болталась на грани сознания, отправляясь в семейный склеп всех Капулетти*.       Она помнила, как через год вернулась в спальни факультета и даже не заметила отсутствия других девушек. Что двигало ей тем вечером? Тяжесть ее поступков обрушилась на худые плечи. Рациональный ум выдвигал одно за другим предложения, что будет правильным, от игнорирования Гермионы до объяснения с ней, но ее нутро отвергало все решения, желая наглухо, наслепо запереться в комнате, спрятаться, пропасть и не возвращаться. Хотелось избавиться от всеведущего внутреннего голоса, но он не заглушался. Нарциссе было страшно покидать Гермиону. На губах горели семнадцать лет.       На трельяже покоилась бисерная сумочка. Нарцисса и не вспоминала о ней, как достала последний росток — завалявшуюся в дальнем углу мяту, — а потом сумка будто напрочь испарилась и вновь появилась сейчас, на самом видном месте. Она помнит — это слово вообще теперь уместно? — эту сумку, преступление против святого. Гермиона никогда с ней не расставалась, постоянно таская с собой и жонглируя там предметами. Сумке давным-давно пора было на покой, но ее нельзя было заменить. Не Гермионе. Теперь эта сумка у Нарциссы.       А Гермионы нет. И Нарциссе остается только ждать четвертого пришествия.       * Выражение «склеп всех Капулетти» («the tomb of all the Capulets») восходит к трагедии Шекспира «Ромео и Джульетта» и стало провербиальным (в значении «забвение») благодаря книге английского мыслителя и политика Эдмунда Бёрка «Размышления о революции во Франции» (1790). Мною выражение было заимствовано из романа Мэри Шелли «Франкенштейн», как и само примечание (хотя оно было, конечно, добавлено издателями).       Прошло два года, прежде чем судьба вновь распорядилась об их встрече. Нарцисса сетовала на Люциуса, который окончательно потерялся в собственных планах, уловках и оправданиях так, что подверг их сына ужасной опасности. Ее Драко, ее милый невинный мальчик должен был стать, хотя бы номинально, приспешником Лорда и оказать ему услугу, которая, скорее всего, будет стоить Драко жизни. Нарцисса стремительно теряла доверие к Люциусу и не могла его поддерживать, у нее просто не хватало на это сил, когда он покатился, утягивая за собой семью.       Пытаясь найти части себя, собрать их воедино, чтобы снова броситься из цейтнота в пристальное тихое наблюдение за миром и неявное содействие близким и в нужный момент сделать свой, решающий ход, Нарцисса бродила по уголкам поместья, где оставила крупицы себя. Она мысленно воззвала к вселенной с просьбой о помощи.       В ответ, что характерно, по всему поместью, отражаясь от стен, прозвучал хлопок и следом громкое ругательство, от точности выражения которого у Нарциссы на секунду чуть нахмурились брови и сморщился нос. Она двинулась к источнику, который был, по ее ощущениям, чуть ли не в дальней комнате, которая годами никем не использовалась и лишь накапливала слои пыли. Добравшись, она не без удивления обнаружила Гермиону, резкими поворотам перемещающуюся по комнате и готовую, кажется, вырывать у себя волосы клочьями, до такой степени она сжала их в кулаках. Под ее носом со странно нехарактерным для него искривлением была запекшаяся кровь, но Гермиону беспокоило совсем не это, поскольку причитала она о другом:       — Да чтоб тебе провалиться! Сколько это уже может продолжаться? Дважды отлететь от сознания меньше чем за час, дважды! И где я теперь? В пустой пыльной комнате. Может, мы все тут будем? «Начало должно соединиться с концом», — сказала эта скользкая амфибия с рыбьим хвостом. А я уже не понимаю, что есть начало и что конец. Я мотаюсь во времени от Нарциссы к Нарциссе, которая меня и знать не знает. Что со мной? Я так чертовски сильно хочу спать, — тут Гермиона остановилась, тихо закончив тираду, испустила дрожащий вздох, который обыкновенно предшествовал плачу в затишье, и приникла к полу.       Нарцисса, сама едва сдерживая слезы, подобрав полы платья, опустилась рядом и осторожно, чтобы, не дай бог, не напугать Гермиону, мягко обвила ее запястья своими ладонями. Почувствовав знакомое прикосновение, Гермиона рвано выдохнула, словно отрицая возможность такого стечения обстоятельств, и, доверившись, расправила пальцы, выпуская из тисков пряди волос, и Нарцисса прижала ее руки к своей груди, позволяя Гермионе обхватить ее ладони своими, и наоборот.       Они долго молчали. Наконец, кто-то из них заговорил и кто-то ответил:       — Как ты?       — В беспорядке.       — Я тоже.       И они сидели так дальше. Нарцисса вдыхала родной, но успевший выветриться из ее памяти вьющийся запах жимолости, сандала и цветов апельсина и пришлый запекшейся крови, опустившийся шершавым осадком от ран.       Сколько времени они так провели, сведущи только стены комнаты. Все ощущалось скорым, отрывистым, а когда Нарцисса оттуда вышла, уже подавали ужин. И комната казалась эфемерным пространством, где ход жизни может остановиться, если надо передохнуть.       Потом Нарцисса осторожным тонким прохладным заклинанием с характерным щелчком вправила нос Гермионе и, достав носовой платок и намочив его, бережно промокнула загрязненную кожу. Гермиона со здоровой долей недоверия изучала изменившиеся со временем черты лица.       Нарциссе сложно было для себя отметить разницу в ее внешности за столько лет. Отследить мелкие изменения было сложно, да и Нарцисса особо не старалась. Последние пару лет внешний вид не занимал лидирующей позиции в списке занимавших ее ум вещей. Она стала меньше обращать внимания на мирские дела, кажется, она не замечала даже луны в окне по ночам или процветения ее сада, на разбивку которого она положила много сил. Подбор гардероба на день был доведен до уровня автоматического действия: ей ничего не стоило отличить на взгляд парадные одежды от выходных и повседневных, а на более мелкие категории мантии уже не делились. Подготовка ко дню была отточена годами, так что она полагает, что ей удавалось выглядеть так же безупречно, как и раньше.       Дни проходили однообразно и уныло, с легким оттенком постоянного страха и беспокойства. По всему дому, как по червивому яблоку, ползали мерзкие твари, наткнуться на которых было опытом не столько пугающим, сколько неприятным. Драко теперь был вынужден водиться с этими скользкими гадами, а они, в свою очередь, держали ухо востро и были готовы в любой момент бежать к хозяину докладывать о промахах ее сына. Ее сестру Беллу годы за решеткой не прикрасили, зато добавили ей некоторой живости ума. Она скакала по поместью с планами, как можно осуществить захват волшебного мира, и безудержно радовалась как ребенок, когда хозяин оценивал хотя бы толику ее стараний. Положительно или нет, Беллу это не волновало.       Волновало Нарциссу, потому что в случае излишних кровопусканий ей надо было лечить сестру, а с учетом взрывного характера этой женщины, каждая процедура превращалась для Нарциссы в психологическую пытку. Белла, очевидно, не обладала инстинктом самосохранения, или его заглушало желание выслужиться перед хозяином, ведь как только она делала шаг за порог целительной, тут же бросалась в новые идеи с головой, как мошка, которая бьется о стекло в попытке вылететь, не понимая, что это тщетно.       Так что нет, Нарцисса меньше всего думала о своей внешности. Она снова посмотрела на Гермиону, складывая пополам носовой платок. Гермиона выглядела почти так же, как пятнадцать, семнадцать и восемнадцать лет назад: продолговатый нос со вкраплением веснушек, густые кудрявые волосы и глаза-углокрыльницы. Та же мантия, которую, по ощущениям, потаскала голодная свора собак, цепочка на шее и почти новые ботинки, которых не было в самом начале. Только во всем этом чувствовалось больше усталости. Солнечные пятна перелились тенью сомнения:       — Так ты меня помнишь?       — Довольно ясно.       — Как это возможно? Сейчас?       — Я не знаю. Это не зависит от меня.       Еще мгновение они молчали. Пока Нарцисса не встрепенулась, дернувшись от собственного предположения.       — Только если… если я помню действительно все наши встречи, — уличать себя в беспамятстве не было никакого желания, — их было три?       Гермиона серьезно кивнула.       — Да. Ты пока встречалась со мной три раза. Может, четыре, если считать меня, живущую в настоящем.       — Но ведь это не совсем ты, — Нарцисса ведь не знакома с той Гермионой. Она знает только ее Гермиону, — не для меня.       — А ты, несмотря ни на что, все еще ты, — Гермиона прищурилась, будто через решетку ресниц повторно сверяя Нарциссу тогда и сейчас, — для меня.       Восстановилось молчание. Раньше они, почти не знакомясь друг с другом, могли начать дискурс почти о любой мысли в голове. Послышался сдавленный смешок.       — Это так забавно, — Гермиона отстранилась от Нарциссы и уперлась ладонями в пол позади себя. — В предыдущие разы меня обескураживало, что ты меня не помнишь. С одной стороны, это облегчало задачу: мы проводили кучу времени вместе, но мир от этого улепешиться не мог. С другой, конечно, это было так подавляюще. Представь, — Нарцисса моргнула, и, пользуясь случаем, сменила положение затекших ног. Гермиона, запнувшись, продолжила. — Представь, что кто-то доверил тебе свою душу и ты в ответ открыл собственную. А потом он смотрит на тебя таким неузнавающим взглядом, будто души у тебя нет вовсе. Ты на меня тогда так и посмотрела, — Гермиона вздрогнула, перенося вес на ноги и отряхивая пыль с рук, и начала тереть предательски зачесавшийся нос. Шумно вдохнув через забившийся нос, она взглянула исподлобья на Нарциссу, сдерживающую улыбку из-за контраста между поведением Гермионы и ее словами. — Я серьезно. Понимаешь, я выгребаю из случайной комнаты, вижу знакомое лицо, здороваюсь с энтузиазмом, а в ответ получаю твою недовольную надутую физиономию, как будто я тут с дуба рухнула. Я, конечно, понимаю, что так оно почти и было, да и видок мой не создавал впечатления, что я только что вылезла из приятного джакузи. Но не до такой же степени, чтобы корчить мне лица, и вообще ты-то из всех людей должна была понять ситуацию.       Здесь у Нарциссы закончилось терпение, и ее краткие смехи, переходящие от слова к слову Гермионы, переросли в полноценный единый заливистый смех. И Гермиона последовала за ней.       — А я еще возмущаюсь: «Кто вы?» Почему незнакомый человек так фамильярно ко мне обращается? — проговаривает фразы между смехом Нарцисса. — И я уже думала бежать, честно, к преподавателям, потому что ситуация была ошеломляющей: девушка, с которой ручьями течет вода, без обуви, каким-то образом проникла в школу и утверждает, что я ее знаю. И не убежала я только потому, что впала в ступор.       — Так это оказалось еще и теплым приемом, — от смеха содрогались плечи, и Нарцисса и Гермиона склонились друг к другу так, что едва не сталкивались головами и не могли видеть дружные глаза. Только переплетенные в один момент мизинцы. — В следующий раз дело закончилось сломанным носом. Моим.       Спустя полминуты смеха, равными толчками отражающегося в диафрагме, они, казалось, успокоились. Только найдя в себе силы вдохнуть и поднять глаза, они тут же снова начали надрываться.       Следом разговор перешел на другие, более пространные темы. Так, как это было раньше: из ниоткуда в никуда. Цеплялись за отдельные слова и раскручивали их в ассоциациях. Так, они начали с пустой обстановки комнаты, продолжили воспоминаниями о причудливом стуле из временных покоев Гермионы и закончили обсуждением брака Нарциссы. Стул и вправду был словно сколочен на коленке из подручных материалов: резным ореховым деревом и наличием обивки спинки сиденья он напоминал Викторианский стиль, зато сама обивка пестрила столь разными цветами и текстилями, что оставалось только поражаться, как кому-то удалось без потерь сшить кожу, ратин и лен, в которых проглядывали сигаретные ожоги. Одна ножка стула была явно короче трех других, отчего душа каждый раз при попытке сесть уходила в пятки.       Если бы жизнь можно было бы так искусно свести из разных лоскутов, то Нарцисса бы не мучилась так сейчас. Ее полотно распадалось на нити, хотя она их и не выдергивала. Все, чего она достигла в жизни, грозило с треском разорваться под натиском распарывателя. Люциус уже был загнан челноком на оборотную сторону, Драко могли просто-напросто вырвать, оставляя зияющую дыру. Успокаивающий узор летящих бабочек, вышитый по краю, должен остаться, пусть и выцвести со временем, но не утратить своей обворожительности.       Тогда Гермиона сказала:       — Ты уже знаешь, что делать. Решение уже вертится у тебя в подкорке, оно просто еще не нашло способа вырваться наружу. Придет время, и оно появится у тебя на поверхности, будто всегда там и было. И ты не отступишь, когда решишься действовать, и это будет иметь значение.       Они сидели, опираясь друг другу на спину и согнув колени. Не видели, слышали и поддерживали, не давая упасть.       — И вдруг это не сработает? На карту поставлено слишком много.       — Я это уже видела, Нарцисса. Я видела тебя в такой отчаянной решительности, что она становилась отважной. И если я что-то поняла, мотаясь туда-сюда во времени, так это то, что все происходит должным образом. Что бы мы ни сделали. А значит, театр боевых действий пройдет так, как видели все, пока за кулисами будет творится невесть что. Знаешь, мне кажется, я твой козырь, который ты так и не раскроешь. Потому что я еще тут, и тогда…       — Тогда я знаю, что все идет своим чередом и то, что происходит, как бы ужасно ни было, пройдет и приведет тебя к озеру, — подхватила Нарцисса.       — В точку. Поэтому, дорогая, делай то, что у тебя на уме и не страшись ставок. Скоро придется идти ва-банк, — Нарцисса услышала улыбку Гермионы. И рассмеялась.       Прощание наступило естественно. Гермиона не могла оставаться в змеином кубло. Они обнялись так, как если бы они встречались каждый день, но обе знали, что в следующий раз могут увидеться не скоро. Каждая знала, о чем думает, что чувствует другая, хотя они никогда об этом не говорили, и они обменялись скромными улыбками, как обещание и безграничная признательность. Гермиона схватила горсть летучего пороха из помутневшей чаши на каминной полке, примяла серые от времени угли, назвала незнакомое Нарциссе место и, с ухмылкой подмигнув, унеслась в зеленом пламени.       Нарцисса твердым шагом ступала по коридору, вновь обретя решимость, когда-то утерянную и вновь найденную в позабытой комнате.       Оглядываясь назад, Нарцисса знала, что это должно было произойти. Она видела шрам на руке Гермионы, знала, что он был получен во время войны. Чего она не знала, так это того, что слово «грязнокровка» было вырезано рукой ее сестры Беллы, а сама Нарцисса была вынуждена стоять рядом и смотреть, как берут начало реки, потом затягивающиеся пленкой.       Она смотрела на изогнутый бровями лоб, на тяжелые веки, приоткрытый в стоне рот, на слезы, текущие мелкой дорожкой по скуле из уголка глаза, на глаза, тускло мерцающие ужасом и страхом перед смертью, вторя глазам брюлловской помпеянки, прижатой к матери, пока город рушится, и еле дышала.       И Нарцисса боялась, но не могла отвести взгляд от углокрыльниц, агониально трепещущих крыльями. Глаза были направлены на Нарциссу.       И после этой вечности, когда она смотрела в оконца, сверкнула вспышка и все закрутилось в вихре. Нарцисса успела только повернуть голову — и вот она уже стоит посреди разгромленной гостиной без палочки в руках. Стеклянная пыль упавшей люстры застилала пол; Гермиона, воспользовавшись замешательством Беллы, сумела вырваться и ухватиться за мальчика Уизли, сбегая отсюда. Ни мальчика Поттера, ни палочек, мертвые егери, сбежавшие узники и хозяин на подходе. Он будет в восторге.       Белла со сдавленным визгом тут же куда-то унеслась. По мере того, как Пожиратели подчиняли себе Волшебную Британию, следить за перемещениями женщины становилось все труднее. Она была сама себе на уме и домой всегда возвращалась затемно, с новыми неугодными, которых можно было использовать в качестве подопытных мышей для ее изобретений, а их было много. Если бы свой пытливый и изворотливый ум Белла однажды обратила против Лорда, она составила бы ему здоровую конкуренцию.       Люциус развернулся и, едва взглянув на Нарциссу, увел прочь испуганного Драко, положив твердую руку ему на плечо. Сложно определить, в какой момент их безотрадные отношения мужа и жены треснули, но теперь раскол ощущался слишком остро, словно прошелся поперек Нарциссы. Она не хотела перекладывать всю вину на Люциуса, но помнить, что он не допускал ее до решения их семейных проблем, утверждая, что это его задача, легче, чем о том, как она отчаянно бросила все попытки дознаться о происходящем. Близился конец войны и, видимо, он предвещал конец ее брака. Она понимала, что это звучит горько, но ее тело трепетало в предвкушении, и она почти чувствовала свободный воздух. Она долго ждала, когда Люциус сделает необходимый шаг в ее сторону, теперь она представляла, какой может быть жизнь без него — и в ее мыслях внезапно возникала еще одна фигура. И это странная мечта, которую она не могла себе вообразить, думая о браке, но теперь, после всего, она наконец перестала желать наладить их отношения с Люциусом. Она не надеялась, не молилась, не думала и не мечтала об этом, потому что, как бы ей ни хотелось когда-то, Люциус не сделал ни шага навстречу ей.       Нарцисса скорее почувствовала, чем услышала хлопок, разливающийся по ногам тревожным покалыванием, и протяжный скулеж, граничащий с хрипом, ударивший мурашками по позвоночнику. Это было совсем рядом, наверное, два или три поворота от этой удушающей гостиной, но каждый шаг был замедленным болидом и переступить последний порог казалось невозможным. Нарцисса непроизвольно стукнула каблуком по граниту, и звук значимо раздробил воздух, отделив комнату от мира.       Она нашла ее в дальнем углу — будто ее выкинуло туда волной. Гермиона лежала на животе, упершись лбом в пол. Поза была нелепая, сломанная, как у куклы, в гневе отброшенной ребенком: руки были сжаты под грудью, одна нога подогнута. Плечи подрагивали от учащенного, прерывистого дыхания, как у пойманного зверя, тело гулко вибрировало тонкой натянутой пружиной где-то под кожей. Пальцы правой руки немного скользили, скребли по полу в попытке ухватиться за гладкую поверхность и замерли. Стон, который Нарцисса до этого слышала, больше не повторялся, застряв в горле и вырываясь наружу громкими хриплыми выдохами, похожими на кашель. Застыло глухое, зловещее молчание.       Нарцисса остановилась рядом и нерешительно опустилась на пол, не касаясь Гермионы. Несколько секунд она просто наблюдала. На холодном граните прямо перед губами появлялась и исчезала слабая испарина от влажного, горячего дыхания. Каждый выдох рождался заново. Изредка Гермиона втягивала воздух через сжатые челюсти слишком резко, не в состоянии привыкнуть к нему.       — Гермиона, — тихо позвала Нарцисса, медленно протягивая руку, но так и не дотрагиваясь волос. — Ты уже здесь.       Слово «здесь» повисло в воздухе как что-то чужое, словно Гермиона не могла принять пространство, где она оказалась, и оно — ее.       Никакого ответа. Только легкий поворот головы, но не к Нарциссе — куда-то в бок, в никуда. Веки подрагивали. Глаза были открыты, но взгляд — размытый, проходил мимо всего и только задерживался на тенях — единственном, что могло убедить Гермиону в реальности всего. И тогда она заговорила — хрипло, глухо, все еще немного в пол:       — Камин… завалило. Я все еще… там.       Тело выдернуло сюда, а разум застрял там, в ловушке. Запоздал.       — Гермиона, ты слышишь меня? — Нарцисса убрала руку, положила ее на пол, еще чуть-чуть — и дотронулась бы своим мизинцем до дрожащего.       — Все неправильно, — прошептала она сиплым, почти детским голосом. — Все… сложилось не так.       Она сжала кулаки и тут же их расправила, словно испугалась напряжения. Дыхание немного замедлилось, хотя взгляд еще блуждал — неузнавающий, как сказала бы Гермиона. Как будто нет души.       — Посмотри на меня. Сейчас. Здесь, — Нарцисса вкрадчиво шептала мягким, но твердым голосом. Она медленно, четко повторила еще и еще. Наконец, взгляд Гермионы дрогнул, сфокусировался. Зрачки сузились в тяжком осознании сущего. Свет, пробивающийся через оконца, снова отбрасывал тени в нужную сторону. И в глазах Гермионы появилось что-то узнающее, изумленное.       Она все еще дышала несколько аритмично, но теперь каждый вдох не срывался в удушье. Тело обмякло, расслабилось, легкие вбирали в себя насыщенный воздух, переставший быть таким плотным и тяжким. Усталые веки медленно закрылись.       Нарцисса наблюдала за настоящей Гермионой и ее Гермионой в течение последнего получаса. Она не могла не признать, что настоящая Гермиона все больше напоминала ее, которую Нарцисса знает. По правде говоря, это всегда был один и тот же человек, только в разуме Нарциссы они расходились, становились двумя. Даже теперь, когда положение, в котором оказались обе, почти не отличалось, все равно было что-то неуловимое, что неотвратимо разграничивало их. Гермиона сначала смотрела прямо в глаза Нарциссе, открывая все свои страхи и боль, невзирая на обстоятельства в виде Беллы. И Нарцисса сначала тоже смотрела нее, видела это отчаяние, но молчала и стояла поодаль, словно за стеклом, будучи не в силах ничего сделать, отстраненно наблюдая. Теперь все было иначе — и при этом так же. Гермиона больше не смотрела, она не сознавала себя и происходящего. Она была заперта где-то внутри, бабочка билась о стенки банки в беззвучной панике, не находя выхода. И Нарцисса, помня о когда-то открытых ей страхах, теперь не просто смотрела. Она молчала, как и сначала, но сидела рядом, своим присутствием разделяя этот страх.       Они провели так некоторое время — тишина казалась зыбкой, слегка натянутой. Дыхание Гермионы с каждой минутой становилось ровнее, веки медленно раскрылись, и немного потерянный взгляд начал блуждать по комнате, осматриваясь. Нарцисса не нарушала молчания, позволяя тишине разрядиться сама собой, а воздуху стать обыденным, пригодным для слов. Когда она наконец заговорила, голос ее прозвучал почти так же тихо:       — Ты здесь.       Слова были не столько вопросом, сколько осторожным утверждением. Она не была уверена, услышала ли Гермиона, поняла ли. Но после паузы Гермиона все же еле заметно кивнула.       — Я с тобой. Все закончилось, — чуть слышное шипение выдоха в ответ.       Гермиона зажмурилась, измученно толкнулась правой ногой, чтобы перевернуться, практически упасть на спину. На лбу блестели капли пота, влажные локоны прилипли к вискам. Левая рука вытянулась на полу, правая обвила живот. И Гермиона снова посмотрела на Нарциссу, уже прямо, вникая. Впервые за эти несколько минут Нарцисса увидела эти глаза такими открытыми, не со стороны. Углокрыльницы откровенно подрагивали, сосредоточенно перебегая между изучаемыми деталями.       — Прости, — хрипло сказала она, неожиданно дрожь уступила место стыду в голосе. — Я не хотела… так.       Нарцисса не сразу ответила. Она чуть склонила голову, раздумывая над словами Гермионы. Между просьбой о воде, вопросом, где она, и спокойным молчанием, Гермиона выбрала весьма неочевидный способ продолжить разговор. Она снова чувствует, что занимает лишнее, не свое пространство? Никогда Нарцисса не сталкивалась с этим так открыто.       — Я знаю, — сказала она вполголоса. — Это не то, что ты контролируешь.       Гермиона кивнула, потом покачала головой. То ли она не понимала, что чувствует, то ли не была в силах найти движение, которое бы эти чувства в точности выражало. Она посмотрела в сторону, шевельнула пальцами левой руки, едва дотягиваясь кончиками до пальцев Нарциссы. Ее голос стал чуть тише:       — Камин, в который я направлялась. Он не… — она замялась, подбирая нужное слово, — не обслуживался. Его завалило. Я не успела выйти.       — И тогда ты оказалась здесь, — спокойно закончила Нарцисса. — Из-за того озера, да? Самого первого? — кивок. — И немного из-за второго. Все-таки ты как-то перемещаешься. Совсем чуть-чуть из-за Озера.       Гермиона улыбнулась краем губ.       — Не думаю, что дело в Озере.       Тогда она посмотрела на нее. Медленно, по-настоящему. Это был первый серьезный взгляд за это время — не испуганный, не рассеянный, не закрытый изнутри, Нарцисса практически видела сердце через эти глаза.       — А ты? — вдруг спросила Гермиона. — Что с тобой сегодня?       Нарцисса опустила взгляд, нежно сжимая пальцы Гермионы, перебирая в голове минувшие события, вспоминая реки, взгляд и люстру. Наступила пауза, в которой она решала, как именно сказать то, что, как она знала, произошло.       — Сегодня Белла и ты… встретились.       — О, — впечатленно произнесла Гермиона. Пальцы сжались в ответ. — Так это сегодня, — она несколько секунд помолчала. — Ты на меня так тогда смотрела. Забвенно.       — Что ты имеешь в виду?       — Как на картину. Ты впитывала все происходящее, эмоционально реагировала на него внутри себя, воспринимала. И ничего не делала. Но ты и не могла.       — Это ужасно, — Нарцисса подняла свободную руку и вытерла одиноко катящуюся слезу, повторяющую в движении изгиб носа. — Я должна была что-то сделать.       — Вовсе нет, — Гермиона аккуратно перевернулась на бок, глядя в глаза Нарциссе. — Это должно было произойти, а если бы ты вмешалась, стало бы только хуже. Я твой козырь, помнишь? — Нарцисса задержала взгляд на смущенной, но в то же время убедительной улыбке. — Со мной все будет в порядке. С той мной. Ну, и со мной тоже. И с тобой, конечно. Я уверена.       Нарцисса с выдохом улыбнулась. Снова наступила тишина, теперь уже не пустая. И в этот момент ее разрезал голос вернувшейся Беллы, с визгом кричащей что-то о Лорде. Видно, он еще не прибыл, и Белла плохо переносила неопределенное ожидание, за которым следовало вполне определенное наказание.       Они обменялись взглядами. Нарцисса не была уверена, как, но Белла, если ей было надо, всегда умудрялась ее найти, где бы она ни была. Ей требовалось совсем немного времени, чтобы победить Нарциссу в прятках, выцепить ее на многолюдном балу или прийти за ней в один из бесчисленных коридоров Хогвартса. Может, это особый инстинкт старшей сестры, который Нарциссе в силу очевидных обстоятельств было не постичь. Сейчас Нарцисса даже и не пыталась скрыться, а значит, Белла была в нескольких шагах от того, чтобы обнаружить Гермиону.       В глазах Гермионы мелькнула холодная решимость, и она быстро заговорила:       — Я знаю, что делать, но тебе, скорее всего не понравится. Если ты заметила, я перемещаюсь независимо от Озера, дело вообще не в нем. И не в русалках. Я ухожу, когда теряю сознание. Так что тебе надо будет…       — Нет, — яростно прервала ее Нарцисса, уследив мысль. — Я не буду тебя оглушать, ты с ума сошла?       — …наложить на меня заклинание, — закончила Гермиона и тогда ответила. — Нарцисса, это легкое заклинание, мне много сейчас не потребуется. Нам больше нечего делать, и это точно лучше, чем если сейчас нагрянет Беллатрикс. Результат явно будет одним и тем же, просто с разной степенью страданий. Пожалуйста.       Стук каблуков неумолимо приближался. Белла была бы, мягко говоря, рада найти Гермиону. Может, это бы скрасило ее минуты ожидания хозяина. Нарцисса внутренне содрогнулась от этой мысли. Она обернулась к Гермионе всем корпусом, оценивая свои варианты. Ей действительно было необходимо это сделать, иначе все обернется еще одним кругом пыток.       — Хорошо. Я постараюсь это смягчить, — сказала Нарцисса и вспомнила об отсутствующей палочке. Она наклонилась ближе к Гермионе. — Иди сюда.       Она обхватила голову Гермионы руками, прижав большие пальцы к вискам. Посмотрела в золотистые глаза, попыталась передать в своих сожаление и зажмурилась, сосредотачиваясь на заклинании, шепча его себе под нос. Она только слышала, как Гермиона сказала с успокаивающей улыбкой.       — Спасибо, Нарцисса. Я вернусь. Мы это знаем.       В момент, когда язык Нарциссы ударился о зубы в последнем слоге, ее руки приняли на себя тяжелую ношу, которая тут же пропала, оставшись на пальцах шелковым прикосновением. Нарцисса завалилась вперед от быстрой перемены ощущений и упала ладонями на прохладный пол. Снова захотелось плакать.       Зашла Белла; Нарцисса скупо от нее открестилась, сказав что-то про переживания о сбежавшем мальчике Поттере. И Белла опять ушла, не заботясь о сидящей на полу Нарциссе.       Оглядываясь назад, Нарцисса никак не могла знать, что должно было сегодня произойти. В какой-то степени, она хотела бы остаться в неведении. Но это произошло, и она знает, что все к лучшему в мире ее и Гермионы.

4. Богу равным кажется мне по счастью…

      Это были странные ощущения. Вдруг жесткая, обволакивающая разбитым холодом вода сменилась деревянным, слегка продавливающимся от тяжести мягким полом. От неожиданности Гермиона вскочила, комично поскользнувшись на влажном следе. Она думает, что только-только здесь оказалась, но лужа от сырой мантии наводит ее на другие мысли. Гермиона терялась в догадках.       В голове еще раздавались слова русалки. Начало и конец. Что брали за начало и конец? Гермиона стала снова прокручивать слова, и тут у нее размытым шумом все помутнело в глазах, с треском статики телеэкрана во время грозы. Вернулось чувство нарастающего в ушах давления на дне, а перед глазами снова стояла мглистая вода, которая не давала разглядеть собственные пальцы. Гермиона с силой надавила началом ладоней на лоб, пытаясь выгнать образы из головы. Никогда в жизни она больше не полезет ни в одно чертово озеро, не тогда, когда воздух спирается вокруг нее, заставляя чувствовать узость мира. Вода запирала ее в том мыльном пузыре, который ей никогда не удавалось вскрыть изнутри.       В нос ударил шершавый запах теплого вощеного дерева и лежалой ткани. Гермиона отняла руки от головы и оглянулась, заземляясь. Из прикрытого тонкой шторой окна бил желтый весенний луч прохладного света, который заставлял в нем танцевать резвые пылинки. Возле окна стоял широкий дубовый стол с зажженной по-ирландски зеленым цветом банкирской лампой, а рядом со столом подбоченился на манер лихого матроса в порту с сигаретой во рту — какая пошлая рифма — кривой разномастный стул. В углу, хотя, скорее, во всю стену расположился шкаф, доверху заставленный разными книгами, которые, Гермиона была уверена, источали ветхий запах переплетов. И между двумя противоположными стенами — окном и шкафом — расстилалась кровать с угловатым изголовьем, но с накрахмаленными хлопковыми простынями, от чистоты которых у Гермионы слезы защипали глаза. Она могла представить тяжелый хруст разламывающейся под ухом наволочки и плотный слой одеяла, с гвоздями приколачивающего ее к постели. Ей пришлось отвести взгляд, чтобы больше не искушать себя; из-под кровати на несколько дюймов выглядывал ковер, врастопырку тянущийся жестким ворсом.       Ей было необходимо срочно выйти, выбежать из этого пространства, этой притягательной тихой комнаты, в которой слышался только равномерный стук маятника настенных часов, который Гермиона поначалу не заметила, а теперь не могла заглушить. Она обернулась и, едва взглянув на появившуюся перед носом дверь в стене, вышла в нее и сразу же вернулась, щелкнув замком — там оказалась кухня, которую Гермиона разглядывать не стала, боясь затеряться в уюте. Вторая попытка оказалась удачнее: дверь в соседней стене вела наружу, и Гермиона обнаружила себя в каменной анфиладе.       До странного ритмичная каменная кладка в сочетании с тускло-медовым мерцанием свечей в проходе с широкими арочными сводами создавали образ средневекового замка, а обилие портретов и магия, настойчивыми пульсарами бьющаяся в стенах, наводили только на мысль о Хогвартсе. Получается, ее не так уж и далеко унесло, хотя подобные перемещения без ее ведома все равно были подозрительными. В таком случае Гермиона могла воспользоваться помощью компетентных специалистов, например, директора, который пораскинул бы мозгами над ее ситуацией и обязательно нашел бы решение. Почему же она не додумалась обратиться за советом раньше и три недели ютилась в лодочном домике? Она решительно направилась к ближайшей лестнице.       Кто бы знал, что она обладала столь незаурядной способностью натыкаться на знакомые лица? Издалека Гермиона завидела приближающуюся фигуру Нарциссы и радостно к ней поспешила. Если Нарцисса, милая Нарцисса и не сможет ей помочь, на что Гермиона в общем-то никогда и не претендовала, то с ней точно можно будет поговорить, развеять все сомнения и страхи и увериться в новом дне.       Так что она без раздумий ее окликнула:       — Нарцисса! Поверишь ли, что сейчас — тогда — нет, все-таки сейчас произошло! — радостно протараторила Гермиона, широким шагом долетев до Нарциссы и натурально перегородив ей дорогу.       Нарцисса, вместо того чтобы нежно ей улыбнуться и спросить, что же случилось, только одарила ее неузнавающим взглядом, став на месте, и немного двинула головой, чтобы лучше разглядеть Гермиону.       — Кто Вы? — медленно, с расстановкой спросила она. — И почему Вы позволяете себе так со мной разговаривать?       Только тогда Гермиона заметила заостренные черты лица, приталенную мантию и зеленую ленту в волосах. Другой цвет ленты, конечно, не твердит о глобальных переменах, но прочие детали подсказывали, что с их встречи прошло не меньше года.       — Извини, Нарцисса? — снова попыталась Гермиона, обращая внимание Нарциссы на ее лицо, а не на босые ноги. — Мы с тобой общались возле Озера прошлой весной, помнишь?       И опять недоуменный взгляд. Гермиона знала, что Нарциссе во что бы то ни стало всегда удавалось скрыть истинные эмоции, но, видимо, ситуация настолько не вписывалась в ее руководство «Как сохранить лицо, если…», что в этот раз у Нарциссы-таки упало забрало.       — Прости, а ты уверена, что разговаривала со мной не из озера? — найдясь, проговорила Нарцисса, вновь с непониманием глядя на промокшую до нитки мантию Гермионы.       Гермиона с недоверием посмотрела на Нарциссу. Она не сомневалась в актерских способностях Нарциссы, которые были необходимы для выживания в светском бульоне, но не могла же она так искусно отыгрывать неузнавание, а главное, с какой целью? Гермиона задумалась. Если бы ее без предупреждения бросили на год, а потом заявились как ни в чем ни бывало, она, может, при одном раскладе и стала бы вести себя как незнакомка, но при всех других, скорее всего, зарядила бы первым попавшимся под руку предметом. Натуры у них с Нарциссой, конечно, совсем разные, но Гермиона была не уверена, что Нарцисса лжет.       — Правда? — с сомнением прищурившись, сказала Гермиона. — Ты выбираешь именно такую издевку.       Теперь Нарцисса была не столько ошеломлена ответом Гермионы, сколько заинтригована. Она приподняла одну бровь и, скрестив на груди руки, спросила:       — А что бы ты сказала на моем месте?       Гермиона чувствовала, как Нарцисса изучает ее лицо, она видела, как ее взгляд поочередно задерживается на ее тусклого землистого цвета глазах, переходит на неаккуратные брызги крупных, слишком заметных округлых пятен на носу и опускается на рваное сечение над верхней губой. Как всегда, Нарцисса пристально смотрела на нее с честностью художника — Гермиона всегда чувствовала этот взгляд, прежде чем Нарцисса задавала ее обыкновенный вопрос; как однажды, Нарцисса смотрела на нее с тем любопытством и восхищением, какие посещают астронома при открытии новой звезды, а скульптора — при создании статуи, — Гермиона чувствовала этот взгляд однажды, когда встретила Нарциссу около Озера, и никогда не могла понять, что заставляет Нарциссу так на нее смотреть. Гермиона могла сказать точно, что если Нарцисса сейчас смотрит на нее так, как однажды, то она действительно ее не помнит. Или она не знает ее вовсе? Куда попала Гермиона? Значит, Нарцисса не знает ни тайн Гермионы, ни того, какие тайны Нарциссы известны Гермионе? Светлый мир стремительно сужался до черной точки, которая должна была поглотить все вокруг, если бы не вопрос, повисший без ответа.       — Не лезь в воду, не зная броду? — неуверенно проговорила Гермиона, заставив себя посмотреть в глаза Нарциссе. Они сверкнули едва прикрытым голубым весельем. Голова забивалась ненужными мыслями.       — Боюсь, для таких советов уже поздно, — Нарцисса сделала шаг назад, щелкнув каблуком, и, повернувшись, оперлась спиной на простенок. — Такое точно говорить не надо.       — О, правда? — Гермиона уселась на каменный подоконник в противоположной стене, поскольку стоять одной посередине коридора было несправедливо неловко. — Тогда все-таки что именно стоит говорить, поведай секрет?       — А я не знаю, — сразу призналась Нарцисса.       — Ну приехали, — возмутилась Гермиона, гротескно всплеснув руками. — И долго бы я тут сидела и угадывала? Тоже мне, загадала загадку.       — Тебе самой не понравилась моя фраза, мучайся теперь, — Нарцисса в притворном снисхождении махнула рукой в сторону Гермионы, словно давая ей полную волю в словоизложении. Диалог ее явно забавлял; Гермиона сомневалась, видел ли кто-то Нарциссу такой раскрепощенной и несобранной, и впервые задалась вопросом, почему изначально Нарцисса показала ей себя.       — Ну уж нет, я терпеть это не собираюсь, — в том же шутливом возмущении продолжала Гермиона и спрыгнула с подоконника. — Пойду к директору, разберусь, что к чему, — и направилась дальше по коридору туда, откуда пришла сама Нарцисса.       — Это в другую сторону, — услужливо подсказала ей в спину Нарцисса. Гермиона молча развернулась и промчалась мимо нее обратно. Нарцисса, как ей показалось, выждала некоторое время, прежде чем продолжить свой намеченный путь, постукивая каблуками.       Должно быть, было в истории Гермионы что-то такое, что было очевидно для других, а для нее — совсем нет, потому что директор Дамблдор в его излюбленной манере и бровью не повел на ее рассказ и чуть ли не с радостью предложил Гермионе занять ту комнату, в которой она появилась, объяснив выбор ее отдаленностью. С Гермионы не требовалось никаких услуг в обмен на бесплатные блага человечества, ей было позволено даже выходить лишь с оговоркой «желательно, ближе к вечеру», но строго в графике ее не ограничивали. По мнению Гермионы, этот момент сделки противоречил преимуществу в расположении комнаты, но поведение и сговорчивость Дамблдора вообще создавали впечатление, что весь разговор был простой формальностью, а под конец он даже ей заботливо выдал невесть откуда взявшуюся пару ботинок. На просьбу о помощи с перемещением во времени Дамблдор лишь ободряюще улыбнулся и сказал, что Гермиона поймет, когда это будет нужно, и посоветовал пока ни в чем себе не отказывать и наслаждаться пребыванием здесь. Гермиона всю встречу провела в глубоком недоумении, в нем же и вернулась в свои покои.       Каково же было ее удивление, когда вечером следующего дня, проведенного в беспорядочном чтении с перерывами на апатичное смотрение в стену, в ее дверь раздался стук. Гермиона немного постояла перед дверью, наслаждаясь моментом неизвестности.       Когда она вчера заходила в покои, она заметила, что, видимо, в целях сохранения статуса секретности дверь снаружи была словно растворена в стене и появилась, только когда Гермиона целенаправленно стала напротив того места, где, по ее ощущениям, она должны была быть. Гермиона не уверена, как ей удалось запомнить и с первого раза безошибочно воспроизвести дорогу до комната, не говоря уже о том, чтобы знать, в каком месте стены был сокрыт проход. Одной из неразрешимых загадок, каких появилось много в последнее время, стало для Гермионы явление, что изнутри дверь принимала вид обычной аналоговой двери из мебельного магазина, какой по всем законам просто не могло быть в средневековом магическом замке. Это наверняка единственная чертова аналоговая дверь не то что на весь замок — на всю округу вплоть до ближайших немагических поселений. С другой стороны, если эта дверь здесь такая одна на тысячи других дверей, не перестает ли она от этого быть аналоговой?       Стук повторился. В какую дверь стучали? Гермиона открыла.       Через порог от нее стояла Нарцисса, сцепив руки за спиной. Гермиона напряглась. Она не часто видела взрослую Нарциссу, но когда Драко приглашал ее и друзей провести время в его с матерью доме, Нарцисса всегда была к ним приветлива, хотя и быстро уходила. Интересно, а та Нарцисса знала Гермиону, или она ее забыла, или Гермионы для нее не было? Та Нарцисса никогда не сцепляла руки за спиной, она была образцом сдержанности и утонченности. Драко тоже не сцеплял руки за спиной, он всегда вел себя уверенно. Нарцисса стояла так у Озера, Нарцисса стояла так сейчас. Нарцисса молчала.       — Как ты нашла дверь? — спросила Гермиона.       — Что? — не понимая вопрос, смутилась Нарцисса.       — Двери нет, — растерянный взгляд. — Смотри, — Гермиона вышла, вынуждая Нарциссу посторониться, и закрыла за собой дверь, тут же растворившуюся в каменной кладке. Гермиона провела рукой в демонстрирующем жесте. — Видишь? Как ты ее нашла?       — Я не знаю, о чем ты толкуешь, — проговорила Нарцисса, переводя взгляд со стены на Гермиону. — Я видела вчера тебя здесь и пришла сегодня сюда же. Дверь была.       В раздумье они замолчали. Тишина была неловкой: Гермиона не знала, как вести себя с Нарциссой, потому что привычные ей действия были бы признаны теперь неуместными, а Нарцисса, наверное, не смогла приплести Гермиону к определенному социальному типу и понять ее границы.       Когда Гермиона прочистила горло, Нарцисса, наконец, решила обозначить причину своего визита.       — Ты вчера назвала меня Нарциссой.       Или прозрачно намекнуть. Гермиона намек не разгадала.       — Да, потому что это твое имя.       — По-твоему, как так получилось, что до нашей встречи ты знала мое имя, а я твое — нет?       Нарцисса говорила тихо, с такой притворной неуверенностью, словно знала правду и пыталась заставить Гермиону в ней признаться, не теша себя надеждой, что услышанное не будет фабрикацией.       Гермиона чуть было не брякнула, что Нарцисса-то знала имя, да и не только и не столько его, но по невыразимым причинам его забыла — да и не только и не столько его. И Гермиона хотела бы найти ответ, но ей даже не от чего было оттолкнуться, чтобы начать исследования. Единственный свидетель, который знал не больше ее, сам все забыл. Гермионе пришлось разгребать последствия самостоятельно.       — Блэки славятся своим родом на всю страну, Гермиона заставила себя улыбнуться. — Почему бы мне не знать одну из его представительниц?       — Потому что ты сказала, что мы виделись у озера, — подсекла ее Нарцисса. — Я была у озера в прошлом году. Тебя там не было. Если ты за мной следила, то это не считается совместным времяпрепровождением.       — Я не следила. Я случайно угадала, — старательно скучающим тоном сказала Гермиона, будто бы это было очевидно. На деле внутри ее сердце разом стукнуло, отдавшись иглоукалыванием в пальцах. Она думала, что знакома с Нарциссой, но теперь ей надо делать вид, что они только-только узнают друг друга. Она уверена, что если начнет внедрять Нарциссу в предмет их встреч, то та справедливо решит, что Гермиона рехнулась, а если ей даже удастся убедить Нарциссу в правдивости точки зрения Гермионы, то Нарцисса подумает, что рехнулась она сама. Как разубеждать Нарциссу, что ей не делали принудительную трепанацию черепа, в чем, кстати, Гермиона не могла удостовериться, Гермиона не знала, так что она избрала тактику с наименьшими потерями, при которой она могла продолжать общение с нежной Нарциссой, пусть ей и придется прикидываться случайной встречной. Единственная проблема, что она заранее дала маху, продемонстрировав знания о жизни Нарциссы. — У нас с друзьями раньше была такая шутка: подходишь к незнакомцу и разыгрываешь сцену, что вы старые друзья. Видишь, просто свезло в этот раз. Жаль только, друзей нет, чтобы разделить этот успех, — Гермиона с печалью вздохнула.       Нарцисса, очевидно, не могла спорить с такими доводами, хотя, видимо, находила их сомнительными. Гермиона не могла ее в этом винить: она сама себе уже едва ли верила.       И Нарцисса поинтересовалась, чем еще развлекалась Гермиона, одна или с друзьями. Гермиона начала говорить, только теперь правду, про плетеные браслеты, книги и беготню по школе. Нарцисса с улыбкой рассказала про прятки, деревья и наблюдение за цветами. Незаметно для себя они ушли от двери, какой бы она ни была, разговаривая про пчел и яблоки.       Прошло еще несколько дней или недель: часы, проводимые в комнате, тянулись в долгом такте и сжимались потом до такой степени, что Гермиона не могла развернуть скомканный листок своих действий; часы, проводимые в общении с Нарциссой быстро сматывались в клубок и потом распускались ариадновой нитью, в плетении которой Гермиона наблюдала за их взаимодействием. Гранаты грозили распуститься и сочились сладчайшим нектаром, когда Гермиона говорила с Нарциссой. Она не чувствовала себя нелепой глыбой, неказисто воткнутой в стройный ряд людей, когда она мягко перекатывалась с пятки на носок, пока Нарцисса иногда загадочно задерживала на ней взгляд, убирая руки из-за спины. Она вообще забывала об отношении ее к людям, когда она рассказывала о мальчике с золотистыми локонами, смотрящим на сорок три заката, если ему было особенно грустно, а Нарцисса с трепетом спрашивала о Розе; она забывала об отношении людей к ней, когда Нарцисса рассказывала о стебле с большой спелой головкой мака, мазками дышащем среди голландских цветов, а Гермиона вдохновенно спрашивала о барочной скульптуре на фоне*. Однажды Нарцисса прознала о мандарине в мантии и порвала карман, доставая его манящими чарами. Гермиона лишь ошеломленно прокомментировала, что дырка дополнит ее образ так, что об этом никто не будет знать. Кроме Нарциссы, которая эту дыру проделала, но не видела ее воочию. Гермиона думала, что если бы такое плебейское слово означало не пустоту, а наполненность, то это могло бы стать неочевидной метафорой ее чувств, с которыми она боялась столкнуться. Всегда ее разум возвращался к Нарциссе, к стройности ее мысли, беломраморным запястьям и секрету ее блистающих глаз.       * Имеется в виду картина «Цветы» 1722 г. голландского художника Яна вана Хейсема       Была в глазах Нарциссы какая-то странность, которая в редкие минуты глубочайшего волнения становилась слишком заметной. Так было, когда они шли по одному из дальних коридоров и Гермиона размышляла вслух о том, в какой момент волшебные портреты оживают, и Нарцисса вдруг остановилась, заставив Гермиону оступиться. Гермиона чуть нахмурила брови, выпрямляясь, и тогда снова поймала загадочный взгляд из-под дрожащих ресниц и руки за спиной. Когда Гермиона хотела спросить, что случилось, она почувствовала шевеление воздуха от того, как Нарцисса сделала шаг в ее сторону, мягко провела ладонями вверх по заношенной мантии и положила их на плечи, после чего прижалась в поцелуе к губам Гермионы. Она застыла в этом положении, и Гермиона лишь смогла робко опустить руки на талию Нарциссы. Раз, два, три, четыре. На этот счет Нарцисса медленно начала отстраняться в том же темпе. Тетраметрами. Она нашла взгляд Гермионы и успокаивающе уверенно улыбнулась ей. Сердце Гермионы перестало биться, и сама она не могла вымолвить ни слова. Нарцисса повернулась и стала уходить. И опять. В голове щелкали ее каблуки, отбивая ритм, всегда обнуляясь на цифре четыре.       Гранат сорвался и с хрустом разбился. Гермиона, неровно дыша, стояла, Нарцисса покойно ушла. В легких дрожал терпкий запах граната, Гермиона еле выдыхала, боясь утратить этот вкус, и в забытье дотрагивалась кончиками пальцев до губ, пока ноги сами несли ее до двери.       Гермиона лежала на боку в постели, подложив одну руку под голову, а вторую протянув вперед, пытаясь дотянуться до чего-то несуществующего. Глаза томно слипались, и подниматься не хотелось. С какой-то стороны казалось, что и незачем. За окном слышалось приглушенное уханье горлицы, нежная ритмичность которого вызывала на глазах слезы и только больше клонила в сон, хотя Гермиона и понимала, что горлицам здесь неоткуда взяться и пение ей представляется от желания забыться во сне. Порочный круг.       Словосочетание вызвало слабую ассоциацию со словами русалки, но Гермиона сейчас не могла, да и не хотела искать в них смысл.       Утопая в мягкости подушки и глядя на луч света, рассеивающий летающие по комнате пылинки, она думала Нарциссе, пытаясь не уснуть. Ей уже казалось, будто кто-то добавил ей в воду семена того самого мака, о котором трепетно вещала Нарцисса несколько дней или недель назад. Ни одна мысль не складывалась во что-то целостное, в голове вертелась только Нарцисса, Нарцисса, Нарцисса. Она не думала о том, что она может и не может сделать. Стрелки на часах встали, маятник тоскливо повис посередине хода, не дойдя до четырех. Май грозно наступал массивным ботинком на горло.       Она хочет быть с Нарциссой, но она вообще не должна здесь находиться. Она не должна была вмешиваться, но она не хочет уходить отсюда, от Нарциссы. На виске горел засохший след от соленой слезы. Нарцисса должна выйти замуж, а Гермиона через много лет смеяться над нарисованным Драко дикобразом. Теперь у Гермионы горькое ощущение, что этого никогда не произойдет и она никогда не узнает, как хорошо раньше рисовала Нарцисса. Зачем она здесь? Нарцисса, Нарцисса, Нарцисса. Гермиона не могла заставить себя сделать хотя бы шаг назад, а сделать надо было несколько.       Они никогда об этом не говорили, но тогда изменилось все. Они делали все то же самое, что и раньше: ходили, беседовали, сидели, молчали, смотрели и слушали, — только теперь Гермиона видела в глазах Нарциссы, о чем она думает, знала, что Нарцисса видела то же и в ее глазах. Бо́льшую часть. Гермиона смотрела в этот освежающий блеск голубых глаз, боясь, как бы в ее рыхло-земельных не нашли бы толики страха, обиды, зависти или лжи. Она не хочет лгать.       Все закончилось странным пассажем, когда на орбите появился еще один человек, и Гермионе пришлось куда-то деться, потому что для троих места катастрофически не хватало. За всю история их встреч с Нарциссой в замке, они вдвоем, на удивление, не встречали никого в коридорах. Гермиона знала, что Нарцисса среди друзей широко не распространяется об их взаимодействии, но и скрыть этот аспект ее жизни ей не удалось — она предпочла рассказать Люциусу правду о том, где и с кем она проводит добрую часть вечеров, лишь умолчав о некоторых значительных событиях, определяющих их отношения. Сама Гермиона уже не видела смысла прятаться от людей, потому что, в ее понимании, самое важное она уже нарушила, так что в целом ей было плевать, знает о ней Люциус или нет и что он о ней думает. Что странно и совершенно нелогично, Люциус спокойно отреагировал на то, что будущая жена постоянно общается с неизвестным третьим лицом, отшельничающим на территории замка. Для него удовлетворение Нарциссы сейчас значило спокойную совместную жизнь в будущем, и он не изъявлял никакого желания о личном знакомстве с загадочной девушкой на другом конце замка, полностью доверяя Нарциссе ее личную жизнь. Гермионе было почти все равно.       Снова раздался стук в дверь. Каким бы ни был приятным звук, Гермиона понимала, что придется как-то на него отреагировать. С тихим стоном она заставила себя встать с постели, мельком взглянув на красные полосы на предплечье, оставшиеся от складок одеяла, и привела постель в видимый порядок. Ступая босыми ногами по жесткому ковру и сходя с него на деревянные доски, Гермиона мягко попыталась растрепать свои волосы, чтобы они не представляли из себя сбившийся комок кудрей. Чувствуя кожей прохладный блеск металла от ручки двери, она распахнула видимый врат.       За дверью стояла Нарцисса. Впрочем, Гермионе, наверное, не стоило предполагать какой-то иной исход. Однако отчего-то у Гермионы было впечатление, что это не Нарцисса пришла к ней, а Гермиона тайком и неожиданно пробралась к Нарциссе, использовав приставную лестницу из сада и проскользнув через окно. Вид у Нарциссы был не самым лучшим: нельзя было точно сказать, плакала ли она, но из ее глаз исчезла привычная озорная искра, и сама она обхватила себя в защитном жесте руками. Она только тихо взглянула на Гермиону, молча спрашивая разрешение войти, и Гермиона так же молча его дала, отступив в сторону; Нарцисса быстрым шагом прошмыгнула мимо Гермионы, будто боясь быть замеченной. Остановившись посреди комнаты, она вдруг чихнула.       — Что случилось? — закрыв дверь и развернувшись, спросила Гермиона, не решаясь подступить.       — От слез нос чешется. Ничего, — потирая кончик носа, ответила Нарцисса, потупив взгляд.       Было совершенно очевидно, что с Нарциссой происходит что-то неестественное хотя бы потому, что Гермиона впервые лицезрела ее в таком плачевном состоянии. Беспокойства не умаляло и ее быстрое признание в положении дел. Гермиона слабо прищурилась, словно пытаясь разглядеть проблему через скованные худые плечи, тонкими прядями ниспадающие локоны белесых волос и нежные пальцы, теребящие край мантии. Где-то внутри себя Гермиона кивнула, соглашаясь с давно витавшими там мыслями, и мягким шагом подошла к Нарциссе, как можно осторожнее положила руки ей на плечи и направила к странному стулу, какого Гермиона не видела никогда в жизни. Ей пришлось немного отойти, чтобы развернуть его и кивком предложить Нарциссе место, после чего она придержала спинку, дабы Нарцисса смогла сесть без приключений, и сама присела на угол кровати, так что они вдвоем могли смотреть друг на друга.       — Я же не совсем про это, и ты это знаешь, — вкрадчиво проговорила Гермиона. Ей хотелось протянуть руку и дотронуться до пальцев Нарциссы своими, но почему-то этот жест казался ей сейчас неуместным — он мог нарушить хрупкое равновесие, снять повязку с глаз Фемиды.       Нарцисса покачала головой, сжав руками складки мантии на коленях.       — Я знаю, что мне надо об этом сказать, но я не могу, не могу, — рвано, отчаянно начала Нарцисса. — Говорить вслух — значит признать, что надо что-то делать, выйти из пузыря блаженного неведения, — Нарцисса не решалась поднять голову. Посмотреть на нее.       Гермиона с шумом выдохнула. Ей думалось, что она уже знает, что сидит в голове Нарциссы, о чем пойдет сейчас разговор, ведь она сама размышляла об этом не один день. Ей надо было столкнуться с этим так же, как и Нарциссе, поговорить об этом.       — Дело в твоих страхах, так? — с деланой неуверенностью предположила Гермиона и, дождавшись легкого кивка, продолжила. — Говорить о них нелегко, но, когда сделаешь это, все начинает вставать на свои места. Не сразу, но будет немного легче.       Нарцисса подняла взгляд. Гермиона наблюдала, как осенний лед в ее радужках закручивается тонкими трещинками, отдающими белыми всполохами снега. Гермиона ждала признания.       — Жизнь в благородной чистокровной семье предполагает некоторые обязательства, — ровным голосом сказала Нарцисса, и Гермиона прикрыла веки на несколько секунд, распознав дилемму Нарциссы. — После окончания школы я должна выйти замуж за Люциуса. Я думаю, ты понимаешь, почему мне сейчас трудно даже помыслить об этом.       Гермиона кивнула. Несмотря на то что она все это знала, ее язык все равно онемел, а перед глазами встала пелена, когда она это услышала. Во рту стало сухо, говорить было тяжело:       — Лю…       — Я знаю, что Люциус составит хорошую партию, — Нарцисса не дала ей вставить и полслова, — знаю, что он будет хорошим мужем и что он поймет и примет все, что бы то ни было. Мы давно были готовы, что будем вместе, мы любим и уважаем друг друга, но не… не так, — если взгляд Нарциссы был твердым, то ее пальцы выдавали всю ее поколебимость и волнение, словно Нарцисса с усилием пыталась оттереть невидимую грязь с ладоней. Гермиона молчала. — И тогда я смотрю на тебя и думаю, что хотела бы провести с тобой хоть бы сотню жизней, но это значит, что мне надо бросить все то, чем я жила раньше. Все то, что сделало меня мной. И при этом существенную часть меня составляешь ты, и тогда что бы я ни сделала, в пользу чего бы я себя ни преодолела, я все равно развалюсь. Люциус — мой добрый и верный друг, я не могу его бросить, а ты… больше, больше, гораздо больше, я не хочу тебя бросать.       С каждым словом речь Нарциссы ускорялась, ее дыхание терялось. Казалось, что она вот-вот снова расплачется, на последнем издыхании Нарцисса кончила говорить, вдруг замолчав. Он сидела, слегка покачиваясь станом, и было неясно, от глубокого ли это дыхания, тревожного волнения или звонкого ожидания, пока Гермиона найдется, что ответить.       — Знаешь, — Гермиона еле заметно сглотнула ком, вставший в горле, — в детстве я чуть не утонула в пруду. Я этого не помню, мне родители рассказывали, — она протянула руку и потерла кулон на шее, после чего неуверенно продолжила — Там вышла какая-то странная история, вроде, папа немного не уследил за мной, увлекшись рисованием пейзажа, — вырвался слабый смешок. — Я все норовила схватить его краски, а он меня отталкивал от них, и тогда меня заинтересовал какой-то цветок в пруду. Опуская все подробности, я оказалась в воде, и папа, услышав резкий всплеск, сразу бросился за мной. В общей сложности все это заняло меньше минуты, но все сильно перепугались. — Гермиона задумалась, уставив взгляд в окно за Нарциссой, пытаясь сформировать картину в голове. — Даже не знаю, дописал ли папа тот пейзаж, или оставил его на этом месте.       Нарцисса тихо сидела на стуле, оперевшись одной рукой на подлокотник, отчего неровный стул опасно балансировал на двух ножках. Она не хотела издавать ни звука, так что она аккуратно стерла остатки слез из уголка глаза костяшкой большого пальца, иначе бы она снова чихнула. Это движение привлекло внимание Гермионы, и она снова перевела взгляд на Нарциссу.       — Можно было бы подумать, что я буду до жути бояться воды, но это не совсем правда, — Гермиона мягко улыбнулась. — Я боюсь оказаться там, откуда не смогу выбраться. В какой-то степени это касается и воды — но только под ней, где все пространство сжимается вокруг. Я ненавижу летать на метлах — потому что там бесконечный воздух и нет ничего, кроме него. Наверное, можно придумать много примеров, но я даже не хочу… — Гермиона резко вдохнула и прикусила губу, раздумывая над следующими словами. Она медленно выдохнула и посмотрела прямо в глаза Нарциссе. — Дело в том, что в течение жизни я все равно бывала в ситуациях, когда мне приходилось делать эти, — пауза, — абсолютно страшные вещи. Иначе — я не знаю — наверное, иначе было бы хуже, — она увидела в глазах Нарциссы горькое понимание ее мысли. — Это ужасно, ужасно, ты сам не свой после этого, но иногда это просто необходимо. Если это не моя воля — я не хочу представлять, умом тронусь. Но когда я понимаю важность, я могу сделать этот шаг, потому что знаю, что обрету больше, чем потеряю в этот момент, — тут по ладони прокатилась волна боли. Гермиона начала учащенно моргать, видимо, она снова где-то застыла, после чего разжала побелевшие пальцы. На ладони остались темные следы от ногтей.       Наступило молчание. Гермиона наблюдала за трепетанием ресниц Нарциссы, за плавным и равномерным движением ее грудной клетки, за задумчивыми снежными вихрями в ее глазах. Она знала, что должна была скоро сказать, но ей хотелось привести Нарциссу к этому решению, удостоверить ее в его правильности. Гермиона была потеряна.       — Тебе надо по-другому взглянуть на ситуацию, — вновь заговорила Гермиона. — Ты боишься разрушать мир, который тебя создал, точнее, ты боишься разрушать его сама, своими руками, — Гермиона осторожно, ненавязчиво протянула в сторону Нарциссы руку, указывая на нее чуть согнутыми пальцами. — Ты смотришь на свой выбор как на что-то, из-за чего ты точно распадешься. Но ведь это не так. Выбор — это не слабая позиция, а возможность стать сильнее. Если, если ты и распадешься, собери себя заново, сделай этот выбор своим стержнем. Надо существовать вокруг чего-то.       Нарцисса немного наклонилась вперед и медленно, некрепко обхватила пальцы Гермионы своими. Гермиона сглотнула. Они внимательно смотрели друг на друга.       — Ты хочешь сказать, — проговорила Нарцисса, — что я должна сознательно выбрать путь, а не смиряться с ним как с судьбой. Ты добровольно входишь в ловушку, если видишь в этом смысл, мне же надо перестать видеть это как ловушку.       — Да, — сдавленно ответила Гермиона, отрешенно прислушиваясь к звону в ушах, возникшему после касания Нарциссы. — Но это требует ответственности и силы. Выткать из своей судьбы свободу.       — Не говоришь ли ты так, будто уже знаешь, какое решение я приму? — Нарцисса секундо прищурила глаза.       — Возможно, — Гермиона увидела, как дернулась бровь Нарциссы в немом призыве продолжить. — Люциус чувствует к тебе гораздо что-то более надежное, чем я. Сколько мы с тобой знакомы? Несколько дней, недель? — больше. — Вы с Люциусом поддерживаете друг друга уже много лет. Он будет тебе надежной защитой и оплотом, — пальцы сжимаются крепче, отчего у Гермионы на секунду перехватывает дыхание. — У вас с ним будет прекрасная семья и видимое будущее. Да, не без терний, но в конце концов все станет хорошо, — Гермиона не была уверена, где этот «конец концов», но ей думалось, что он будет стоить того. Она уверяла себя в этом так же, как и Нарциссу. — Ты меня, считай, только встретила, это просто интерес от знакомства. Откуда ты знаешь, что я не сбегу через месяц-другой? — откуда Гермиона знает, что она не пропадет. — Тебе не за что любить меня.       — А просто за то, что ты есть? — прозвучал хриплый ответ со слабой улыбкой. У Гермионы тотчас перестало биться сердце. Эти слова казались смутно знакомыми, но она никак не могла вспомнить, почему.       — Это же совсем не так. Поверь, ты скоро и думать обо мне забудешь. Это зашло все чересчур далеко, — невовремя, невовремя. — Оно того не стоит.       — Значит, ты говоришь, — Нарцисса наклонилась еще ближе, еще крепче сжала пальцы, будто бы задерживая дыхание, — что готова спокойно оставить меня, уйти, когда я выберу не тебя?       Нет.       — Да.       Резко, с рваным выдохом Нарцисса отстранилась, отрывая руку от Гермионы. Ножка стула деловито ударилась о пол. Нарцисса отвела взгляд, с видимым усилием сжимая челюсти. Гермиона лишь смотрела на нее, надеясь, что ее ложь сыграет всем на руку. Так должно было быть.       Раздался стук в дверь. Снова. Гермиона в замешательстве обернулась на дверь. За все свое пребывание здесь она не общалась ни с кем, кроме Нарциссы, разве что с Дамблдором — но тот ни разу не проявил ни капли интереса к ее сущности. Гермиона поднялась с кровати, шурша краем простыни, и остановилась, взглянув на Нарциссу. Нарцисса продолжала смотреть в сторону в раздумье.       Прошло несколько секунд, прежде чем Гермиона со скрипом приоткрыла дверь и увидела Люциуса.       — Ты? Что ты здесь делаешь? Как ты вообще меня нашел? — нахмурилась Гермиона и встала, загораживая весь просвет щели, так что с Малфоем они находились практически нос к носу.       — Искал Нарциссу, подумал, что она может быть у тебя, — ровным тоном произнес Люциус и почти незаметно отстранился, перекатившись на пятки, ища взглядом за плечом Гермионы Нарциссу. Не достигнув успеха, он снова посмотрел на Гермиону. — Что касается того, как я нашел тебя… Мне подсказала дверь.       На мгновение Гермионе захотелось застонать от разочарования. Дверь была странной, Гермионе так и не удалось узнать ее загадку. Тогда она вспомнила о причине визита Люциуса.       — Что ж, ее тут нет, можешь поискать в библиотеке, — Гермиона переносит вес на левую ногу и опирается плечом на косяк. — Приятно познакомиться, кстати, хотя я не так много…       — Гермиона, — раздается тихий голос позади нее. Растерявшись, Гермиона оборачивается и видит, как Нарцисса разглаживает складки на коленях и аккуратно встает с кресла. — Все в порядке. Мне действительно пора идти. Спасибо за этот разговор, он мне очень помог.       С этими словами Нарцисса направляется к двери. Гермионе лишь оставалось в отчаянии наблюдать за последствиями своих действий, за решением Нарциссы и пропустить ее, открыв дверь шире и прижавшись спиной к стене. Проходя мимо нее, Нарцисса только скромно улыбнулась и кивнула, после чего уже с более яркой улыбкой — как больно — приняла предложенную руку Люциуса. Несколько секунд Гермиона слушала их удаляющиеся шаги, и только тогда заставила себя со скрипом закрыть дверь.       Медленно, нехотя, она собирает в голове всю цепочку и понимает, что все идет так, как и должно идти, то есть своим чередом. Будто бы ничего и не происходило, и своим присутствием она ничего не меняла. Наверное, так и должно работать время. Как бы прискорбно и гибельно это сейчас не звучало. Забавно, что в первый раз она надеялась именно на такой исход и никак не на диаметрально противоположный. Она же знала, что так будет, так почему же все равно так больно?       Она сделала несколько шагов в сторону окна и, остановившись, присела на пол, опершись спиной на кровать. Сигаретный ожог на лоскуте кожи стула горел выжжеными краями. Дерево наверняка еще хранило тепло. Нарциссу будут любить, и отныне ее будут любить все оставшееся время, вопреки тому, что сейчас ее любит Гермиона. Люциус будет сидеть с Нарциссой и слушать ее нежный голос, в такие моменты он должен себя чувствовать счастливее всех людей — Гермиона тогда еле дышала, слыша прелестный смех. Она опустила голову между коленей, хватаясь за волосы. Гермиона любит Нарциссу, а Нарциссе будет все равно, она, наверное, даже не будет о ней знать. Когда Нарцисса ее забудет? Сколько Нарцисса будет готова ее помнить, сколько Нарциссе отведено ее помнить? Вокруг нее сгущалась давящая, влажная тишина. А если однажды Гермиона забудет Нарциссу? Такое возможно? Если через много лет Нарцисса встретит настоящую Гермиону, и тогда она пропадет? Гермиона не хочет, не хочет забывать Нарциссу. Только не ее. Она обхватила руками свой череп, и по щекам потекли слезы.       Просто на следующий день она собралась с силами. Так должно быть, она это знает. Нарцисса даже улыбнулась ей на прощание, значит, все не так уж и плохо. Просто надо было выйти, выйти из комнаты. Дырявая мантия, новоприобретенные ботинки, сумка внутри мантии. Так всегда, ничего нового. Ничего. Дверь щелкнула замком. Глухой щелчок, щелчок, щелчок. Нарцисса щелкала туфлями. Нар-цис-са. Нар-цис-са. Цсс, цсс. Глухие щелчки, свистящие щелчки. Раз, два, три — нар-цис-са — нет четырех. Четвертого нет. Гранат, грранатт, гра-нат хрус-тит. Гранаттт ццвететт с Нарцциссой. Коридор. Глухой коридор, безмолвный коридор. Никого нет. Шаги гулом разливались. Поворот перед лестницей.       Конечно, Гермиона с кем-то столкнулась. Неудачно она налетела на Нарциссу, в неудобном месте. Нарцисса не успела выразить своего возмущения, только блестящее беспокойство во взгляде, прежде чем они пошатнулись на краю лестницы. Гермиона услышала только заклинание — она не уверена, какое — его произнес Люциус. Лю-ци-ус спас Нар-цис-су. Гермиона летит с лестницы. Никто не спас Гер-ми-о-ну. Никто не успел. Гермиона видела сжатые худые девичьи плечи, вроде прозвучал слабый крик, может, два — звучало ее имя, но в третий раз она его не услышала. Сколько она летела вниз? Секунду, две, восемь? Гул, свист, щелчок оборвался.       Она почувствовала горько-серый запах брусчатки. Мир разлетался вокруг нее взорванными криками, кажется, радости. Дыхание успокоено замедлилось, разум расцепился, отпустив иллюзию контроля.       Гермиона аккуратно поднялась и отряхнула ладони от пыли и грязи. Через пару секунд, когда зрачки привыкли к ударившему яркому дневному свету, она смогла рассмотреть толпу, шедшую мимо темного переулка, где она оказалась. Люди ликовали. Посмотрев вперед, Гермиона в нескольких футах разглядела женскую фигуру в дорогой мантии, делающей последние шаги по направлению к толпе. Ее тело отреагировало раньше сознания:       — Нарцисса!       Женщина обернулась, скользнув по Гермионе холодным взглядом, и скрылась в толпе. Гермиона, зацепившись ногами о развороченные камни, бросилась за ней.