ⲃ ⲡⲟⲅⲟⲏⲉ ⳅⲁ ⲥⲃⲉⲧⲟⲙ.

      Тихий рванный всхлип эхом отталкивается от стен, рассыпаясь по комнате. Звук, который ласкает его слух лучше самой изысканной мелодии. Уста кривится в зверином оскале, а клыки злобно сверкают в комнатной мгле, которую едва может осветить тусклый лунный свет, пробивающийся сквозь щель плотных штор. Стеклянные глаза лишь наливались слезами, от собственного бессилия, пока мужские пальцы чуть ли не до хруста сжимали некогда горделивую женскую шею, не давая лёгким желанного кислорода. Очаровательно.       Глаза, напоминающие раскалённые угольки, загораются в садистком удовольствие. Гуанинь так отчаянно хваталась за любую попытку вновь обрести свободу, что невольно опять загнала себя в ловушку. Какой же наивной дурой надо быть, дабы подумать, что это чудовище так просто отпустит её, забыв запереть дверь. Кажется, здравый смысл в этих четырёх стенах покидает Гуанинь, позволяя Блэйду утащить её в омут безумия. По ледяным бледным щекам беспрерывно льются обжигающие слёзы. Ей противно от собственной слабости, бессилия. Всё что она может — обхватить его запястья своей тонкой ручкой в тщетной и жалкой попытке освободить собственное горло.       Блэйд мрачно фыркает.       Гуанинь очень забавная. Она до сих пор склеивает осколки своей гордости, не смотря на то, что он давно превратил их в прах, даже не оставив воспоминаний, развеяв. Ему мало просто иметь её подле себя. Блэйд желает проглотить весь свет, который она способна излучать, ещё в тот момент, когда её ножка ступила на пороге его жизни. Коль Гуанинь способна сопротивляться, то он не до конца её сломил. Как прискорбно, что не все усваивают урок с первого раза.       Но Блэйд не против провести назидание ещё раз.       Бордовые концы смолистых волос неприятно щекочут влажную от слёзы плоть, когда он наклоняется к ушной раковине. Горячие дыхание обжигает кожу, словно пламя. Гуанинь не понимала: она сама затаила дыхание иль это всё из-за его хватки на шее? Блэйд прикрыл глаза, вдыхая естественный запах плоти, который смешен не со страхом, а с самым настоящим ужасом. Хрупкое девичье тельце дрожит под ним, подобно осиновому листу, который раскачивает ветер. Она жмурится, боясь открыть глаза.       — Ты думала, что я не замечу пропажу своего питомца? — Его голос ровный, даже несмотря на раздражение, которое кипит в нём. Ничего нельзя уловить в его гласе. Только мороз и ядовитую насмешку. — Я думал, ты умная девочка, Гуан, — снисходительно продолжает Блэйд. Белоснежные локоны галом льются на подушке, предавая ей ангельский вид. Гуанинь морщится сильней, когда чувствует, что его язык ходит по тропе, оставленной её слезами. Живот скручивает неприятный спазм, а к горлу посдтупает ком. Отвратно. — Знаешь, когда питомец не поддаётся дрессировке, то его стоит наказать, — наконец Блэйд опустил хрупкую шею, любуюсь «ошейником», который он оставил на алебастровой коже.       Лёгкие обжигает долгожданная порция кислорода. Гуанинь знает точно: Блэйд не убьёт её, пока она ему не надоест. Гуан вжимается в изголовье кровати, дабы между ней и Блэйдом было хоть какое-то растояние. Его «угольки» прожигают в ней дыру, словно говоря «ты ничего не хочешь мне сказать?», а Гуанинь лишь опускает глаза, сглатывая вязкую слюну, поджимая губы. С ним говорить она не хотела. Было бы проще, если бы он её убил, а не мучил за каждую провинность. Один раз Гуанинь влепила Блэйду пощёчину, — что произошло она уже и не помнит, но по делом было точно, — а он не побрезговал сломать ей руку, дабы потом было не повадно. И так за любое сопротивление.       — И... извини, — тихо проговаривает она, всхлипывая, словно маленький ребёнок, который разбил любимую мамину вазу.       — Я бы с радостью тебя простил, — говорит Блэйд, вставая с кровати, — но своим побегом, — он делает наигранное грустное лицо, — ты меня очень сильно огорчила. А если я не смогу уследить за тобой, м? — Гуанинь понимает, что давать дёру — было её самой огромной ошибкой. Она действительно думала убежать от Блэйда? От этого монстра во плоти? Разве он недостаточно прямо сказал, что это бесполезно?       Мужчина встал с кровати, а у неё кровь стынет, когда он направляется к прикроватной тумбе, открывая ящичек, копаясь в нём. Гуанинь лишь сжала простынь под собой, сильнее вжимаясь в изголовье кровати, словно оно её проглотит. Маленький кинжал, кажется, злобно отразил свет, который отображает луна.       — Прошу, не надо... — сипит Гуан, но... разве он когда-то слушал её? Нет. Блэйду нравится, когда она кричит, плачет, извивается, умоляет его. Это заставляет кровь кипеть, даже будоражит его сделать ей ещё больнее.       — Говори громче, — издевается он, садясь на кровать. — Не люблю, когда ты мямлишь, — перебинтованные руки недвусмысленно тянуться к подолу длинной рубашки, что явно велика девушке, — единственной вещице, которое скрывает тщедушное тельце.       В его действиях нету намёка на пошлость. Блэйд горящим, но таким бесстрастным взглядом оглядывает худющее тело, словно что высматривает. Его глаза пугающе пусты, словно две бездны. Пальцы ненавязчиво проходят по выпирающим рёбрышкам, рубцам, которые он с любовью дарил. Блэйд был похож на художника — очень никудышного, к слову, — что не мог выбрать где на холсте нужно нанести первый мазок. Он вздохнул, а руки потянулись к пуговичкам. Гуанинь задёргалась, пытаясь его оттолкнуть. Пусть он лучше переломает ей все косточки, нежели вновь надругается над её несчастным телом, в варварских попытках доставить себе удовольствие.       — Блэйд, пожалуйста... — взмолила Гуанинь, извиваясь, как змея. Её тонкая ножка уткнулась в торс мужчины. Жалкая попытка оттолкнуть его от себя. Но у неё ведь нет иного выбора. Их только два — молить и бороться или принять его с отварительной и искажённой версией любви, которую Блэйд пытается показать в каждом шраме и гематоме, которые он так любезно оставляет.       — М? — Он поднимает на неё взор. — Мне послышалось или ты, наконец, вспомнила как меня зовут? — Блэйд приблизил своё ухо к её губам. — Повтори.       — Пожалуйста... не надо, — голосок дрожит, надрывается, но ему этого мало. Блэйду нужно больше. Он как ненасытный зверь, которому кидаешь мясо, а в ответ съедает и руку дающего. Её тело — его храм. Её боль — его наслаждение. Её слёзы — его личный сорт «Услады».       — Я не расслышал тебя, — воркует он, гадко улыбаясь.       — Блэйд, прекрати..! — Пищит Гуанинь. — Пожалуйста...       — Ты так мило просишь, — его массивная фигура вновь возвышается над ней. — Я бы с радость тебя простил, но ты такая забывчивая, Тэйши, — он нехарактерно ласково провёл свободное рукой по искажённому в ужасе лицу, медленно спускаясь к острым плечам и тонкой талии, считая выпирающие из ткани кожи рёбра. — Я тебя прощу, а что потом? Вновь сбежишь? Я просто хочу тебе напомнить кому ты принадлежишь, — Блэйд стянул с плеча мятую ткань.       Вот оно.       Идеальное место для его подписи.       Глаза вновь засияли. А Гуанинь почувствовала мнимое облегчение от такого, что Блэйд из двух зол, всё же, решил выбрать меньшее для неё. Лезвие ножа скользит прямо в плоть — ямка под ключицей начинает кровоточить.       — Ай!       Ах... эти крики такие же прекрасные, как и болезненные стоны, которые он вытрахивает из неё бешенными толчками. Каждая её гримаса боли хорошо отпечатывается в его голове. Всё это заставляет чувствовать себя живым. Гуанинь ведь сама виновата во всём. Если бы она была более послушной, податливой то ему не приходилось бы идти на крайние меры. Ему хочется в самом прямом смысле проглотить её. Полностью. Дабы было честно: если Гуанинь не будет его, то тогда ничьей. Блэйд ни с кем не хочет делиться своим.       Да, это эгоистично, но не его вина. Его провинности здесь нет. Гуанинь сама во всём виновата. По крайней мере, это он хочет вбить в её голову.       Лезвие плавно скользило по ямочке, вычерчивая своё имя. Блэйд кладёт кинжал обратно на тумбочку, любуясь проделанной работой. «Blade» — криво красуется под ключицей. Рана кровоточит, а после того как заживёт останется шрам.       — Ты прекрасна, Тэйши, — шепчет он, припадая к раненной коже, цепляя её острыми клыками. Гуанинь истошно кричит, неосознанно зарываясь пальцами в его волосы, царапая кожу головы ноготками, желая оттолкнуть мужчину от себя, но всё, как всегда, выходит с точностью да наоборот.       Ей очень больно.       А он это знает.       В серых брюках давно стало тесно. На её глазах наворачивается новая порция слёз. И так всегда. Гуанинь считает, что уже всё выплакала, а Блэйд доказывает обратное. Каждый раз одно и тоже. Каждый раз одни и те же грабли.       С диким рыком он отрывается от несчастной ключицы, смотря как нимб его зубов обрамляет клеймо. Превосходно. Её каждая эмоция, на которую несчастная Гуанинь ещё способна, пьянит Блэйда лучше любого спиртного напитка. Он со всей своей нечеловеческой силой сжимает её талию-спичку, пока он ненасытно, точно дикое животное набрасывается на свою жертву, впивается в обкусанные губы. Ногтевые пластины впились в плоть, оставляя полумесяцы и синяки. Это не было похоже на поцелуй. Скорее выглядело так, будто Блэйд пытался украсть воздух из её лёгких. Одна из его рук переместились от талии к бёдрам, скользя под подол рубашки, а другая к лицу, зарываясь в спутанных волосах, сжимая их своими грубыми пальцами. Он прикусил нижнию губу, оттягивая её и слегка отраняясь. Блэйд прижимается своим лбом к её собственному — уже въевшийся привычка. Он так делает после каждого поцелуя, после каждого накрывающего его оргазма... это могло быть интимным, даже милым моментом, если бы были иные обстоятельства. Гуанинь правда бы наслаждалась этим жестом, умиляясь тому, что Блэйд прижимает её к себе, утыкаясь в грудь, засыпая, напоминая маленького мальчика. Но она лишь чувствует как ком поступает к горлу, неприятные оковы его рук, в которых Гуанинь только задыхается. Блэйд отстраняется от неё, усаживаясь на край кровати. В могильной тиши комнаты слышится лязг пряшки ремня, а за тем и звук расстёгивавшийся ширинки. Он никогда не был многословен. По большей части это говорят действия.       Хочет банальной ласки — душит в своих объятиях. Хочет секса — просто берёт, не смотря на сопротивление.       Гуанинь сводит бёдра вместе, сжимая подол рубашки, пока костяшки рук не обретают цвет морской пены. Пальцы ног сгибаются, а пяты впиваются в спину. Всё тело окутывает флёр спазмов, лишь от одних воспоминаний о его близости. Гуанинь могла бы влюбиться в него, ибо сам по себе Блэйд привлекателен, но вряд ли туманная дымка влюблённости смогла скрыть нутро монстра. Он мужчина красивый — бесспорно, — высокий, широкоплечий, а волосы... с первого взгляда их можно сравнить со старой губкой, которой обычно сковородки моют, но на деле они шелковистые, длинные.       Блэйд тяжело вздыхает, смотря на стиснутые девичьи бёдра.       — Мы же это уже проходили, — говорит он, а его рука крепко сжимает лодыжку, потянув несчастное тело под себя. — Опять ты меня выставляешь каким-то варваром...       «Ты и есть варвар.»       — ...но ведь ты сама в этом виновата, — говорит Блэйд, играясь с краешком нижнего белья. — Если бы ты постоянно не пыталась противиться, то мне бы не пришлось каждый раз так поступать с тобой, — воркует он, отбрасывая ненужный кусок ткани на пол к остальным вещам, раздвигая девичьи ножки.       Блэйд ужасен. Он никогда не думал о том, что в эти моменты чувствует Гуанинь, когда он проталкивает свой член в сухие стенки влагалища. Ему вообще знакомо сочетание таких слов как «предворительные ласки», дабы её тело с трудом, но смогло выделить хотя бы скудное количество телесной жидкости? Или знает вообще о существовании смазки?! Она чувствует как по внутренней стороне бедра стекает кровь, из-за травмированных внутренностей. Вот она, его любимая естественная смазка... Гуанинь глушит истошный крик в его плече, кусая ледяную плоть, дабы сильнее приглушить визг. А он не против, ибо совсем это не больно. Ему нравится. Подобные действия с её стороны даже заводят его сильнее. Одна рука Блэйда зарывается в светлых волосах притягивая её ближе, а другая покоится на ягодицах, сжимая упругую плоть.       — Больно... — всхлипывает она.       — Терпи, — в своей обыденной манере отвечает он. — Совсем немного, потом будет приятно.       — Ты говоришь так каждый раз...       — А ты каждый раз меня не слушаешь... нгх..! — Блэйд сдавленно простонал, наконец входя в неё полностью. — Тебе стоит только расслабиться, — Гуанинь откидывает голову на подушку, морщится, как в первый раз, всеми фибрами души желая, чтобы он поскорее со всем закончил. Но Блэйд не спешит. Он, точно статуя, замер, лишь смотря на неё, рисуя витиеватые узоры своими пальцами на её теле, не-навязчиво надавливая на низ живота, где виднеется выпуклость. — Ну же, Гуан, ты знаешь правило нашей игры.       Она поджимает губы. Так каждый раз. Каждый раз он входит в неё, но никогда не двигается, ждёт, когда Гуанинь начнёт его просить, умолять, выставляя её шлюхой, которая нуждается в его члене, так же, как лёгкие в кислороде. Глаза-стекляшки уже утонули в море, тело медленно предаёт её, обмякает, стараясь убедить мозг в сомнительном удовольствие, выделяя скудное количество влаги. Гуанинь кусает нижнию губу, жмурится, поворачивая голову то влево, то вправо, впиваясь ноготками в ладонь, из-за чего появляются кровавые нити.       Ему мало просто сломать её. Он хочет видеть её унижения, упиваясь жалким состоянием.       Блэйд любуется её мучением. Физической боли избежать трудно, а моральной невозможно. Она тяжело дышит, пока полунапряжённое тело лежит под ним невольным трупом, лишь голова дёргается, будто её лихорадит во сне. Гуанинь не хочет вновь унижаться, не хочет идти на поводу его извращённых желаний. Но...       ...у Гуанинь нет выбора.       Либо она подчинится его прихотям, либо он сделает это насильно. Билет в два конца, оба из которых — бездна.       Блэйд накручивает прядь снежных волос на палец, блаженно улыбаясь.

      «Ты же знаешь, что надо сказать.»

      «Покончи уже с этим...»

      «Ответ не верный.»

      И так из раза в раз. Гуанинь жмурится и отворачивается, пока к горлу подступает мерзкий ком. Она ведь сама в этом виновата. Слишком глупа, дабы понять, что каждое сопротивление — шаг к её гибели. Как личности. Слишком глупа, дабы понять как сильны его чувства и серьёзны намерения. Возможно, когда-то Гуанинь это поймёт, сможет принять его юродливые чувства, проявить жалость к его не умению выражать их правильно, но не полюбить. Любить она его не сможет.       — Блэйд... — всхлипывает она, вытаскивая застрявшие слова из глотки, — по...жалуйста, — «Тебя не стошнит, тебя не стошнит, тебя не стошнит!» — Гуанинь хотела - очень хотела — послать его куда подальше, но рыть себе могилу она не собиралась, — трахни меня...       Он довольно улыбается, а её воротит от самой себя, от слов, которые он заставляет её произносить. Гадко, мерзко, больно. Гуанинь кусает тыльную сторону ладони, рыдает, чувствуя как с каждым толчком он ускоряет темп, словно дикое животное во время гона. Он берёт её руку, желая услышать эти прекрасные крики, знаменующие её удовольствие. Гуанинь воротило больше не от действий Блэйда, а от самой себя, ведь...       ...Блэйд прав. Она и правда в данный момент похожа на шлюху. Только вот... её стоны не от удовольствия, а от боли. Горло давно разодранно от криков, болит. Кажется, Гуанинь даже чувствует этот неприятный металический вкус.       Блэйд же не вымолвил ни слова, не сказал ни одного ядовитого комментария. Спасибо и на этом. Комнату заполняли лишь звук встречи бедра о бедро, истошные крики и редкие гортанные стоны. Ни о каком взаимном удовольствие нет и речи.       Сколько времени прошло? Минута? Две? Полчаса? Час? Ответа нету, лишь расплывчатое «много». Он снова гортанно рычит, гоняясь за собственным оргазмом, проглатывая её любые возражения. Гуанинь чувствует что-то тёплое и вязкое внизу живота. Морщится, когда Блэйд опять прижимается своим любом к её, слизывая град слёз. Тяжело дышит, обдувая лицо горячим дыханием, целуя уголок губ. Наваливается на неё сверху, затачивая в клетку своих рук, уткнувшись в шею.       Постельное бельё испачкалось в отвратительной смеси крови и спермы, пропитывая воздух омерзительным смрадом.       Блэйд проводит пальцем по засхощей крови на свежей ранке. Никак не может налюбоваться этим клеймом. Со стороны и правда всё очень романтично.       Но это совсем не тот случай.       Гуанинь хочет, чтобы Блэйд сдох. Но, как на зло, это невозможно, ибо бессмертного никак нельзя убить, поэтому она обречена быть с ним до конца своих дней.