Проклятие

Жгучая мысль «Почему она, а не я?» еще долго не давала Жану спать. Он знал: они все на нее смотрели. Когда неистовая, словно сама война столетняя, Жанна несла знамя, когда бросалась на англичан. И когда огонь подбирался к ней, а лицо искажалось от ужаса и боли, тоже смотрели. И не могли отвести взгляд. Он тоже смотрел — и не понимал, почему все случилось так. Ненавидел в этот момент всех и каждого — где был де Рец во время этого ужасного мая в Компьени, чем думала Изабо, на что подписался Кошон? Жан хотел умереть с ее именем, а мог только умирать медленно, растравливаясь жалостью к себе и тоской о несбывшемся.

***

В его библиотеке были редкие рукописи, за которые его бы растерзали страждущие, а резкий, порывистый епископ непременно отказал бы в причастии. Хотя теперь Жиль и сам бы не пришел, потому что отказался от такого бога, — а быть переменчивым амальгаметом не желал. Церковь у его замка строил прекрасный архитектор, в ней звучали псалмы для его охранников и слуг, но сам Жиль не мог и не желал снова туда зайти. Вместо исповеди — маги-чернокнижники и толкователи снов, вместо военного искусства — алхимические трактаты Бэкона, мензурки и целительские травы, плавкая ртуть и свинец. Личная сказка и гордое отшельничество — дремлет мрачный замок, да некому взять, осветить божественным пламенем. Разве им с Жанной не было бы здесь хорошо? Сера и ртуть, прекрасная дева и отменный предводитель, самая необыкновенная. Сошла на землю, этот небесный андрогин, чтобы остановить кровопролитие, но справедлива ли та цена, по которой ими небу уплачено? И сколь бы ни было вокруг гадалок и арабских эрудитов, Великое Деланье застыло — и Жилю снова не с кем поговорить.

***

Никогда он не был святейшим. И теперь ощущал это особенно хорошо. Когда она появилась перед скромным французским двором, он лишь усмехнулся — пятнадцатый век на дворе, ну какие голоса и знамения? А потом разглядел в ее глазах главную опасность. Она просто должна быть святой, не то его от церкви точно отлучат. А кому быть святым, как не мученику? Пьер сколько угодно мог себе повторять, что это не было его решением. Он так и шептал перед сном, не то бога убеждая, что нет в том костре его вины, не то себя. Жанну было не спасти, Жанна была обречена — Жанна, но не Франция. И теперь лозы Шампани расцветают в майском экстазе, а свет преломляется сквозь витражи в Шартре. Но его проклятие сильнее, чем было у Гийома де Ногаре — потому что Жанна ничего не сказала и лишь улыбнулась ему напоследок. Будучи сильнее их всех — епископа, рыцаря, чародея. И жить им теперь в проклятом мире, который они сами и создали, и молить об искуплении, и никогда его не дождаться.