Выжгло душу, да не всю

Жгучая ярость преследовала Кэсина даже рядом с Цзышу. Немного отступала, когда они перебрасывались колкостями или провоцировали друг друга, но никогда не замолкала совсем. Когда Кэсин узнал, что Цзышу умирает, то внутри него догорело почти всё кроме маленького остова. Но и ему недолго осталось: не станет Чжоу Цзышу — и осколки души Вэнь Кэсина рассыплются пеплом, и всё, что вместо нее будет — это ярость. Злоба на весь мир любила приходить под утро, перед самым рассветом. Раньше Кэсин спал в это время, но теперь завел привычку просыпаться в полночь, потому что часто помогал Цзышу успокаивать гвозди. Вот только Цзышу хоть и просыпался, но легко засыпал до окончания часа Быка. Кэсин же после мог проваляться до самого утра, заснув лишь тогда, когда нормальные люди уже садились завтракать. И потом спал до обеда, если не позже, в тщетных попытках отоспаться. Сегодня же Чжоу Цзышу спал сном младенца, гвозди не тревожили его. А Кэсин проснулся по привычке и не смог обратно уснуть. Сначала он тихо ходил по дому, потому плюнул и вышел в сад как есть — только в нижних одеждах и босиком. Новый год прошел, но погода стояла неласковая — холод и снег. Но ни пронизывающий ветер, ни колкие снежинки не могли унять гневного пожара внутри Кэсина, там, где всё скручивалось от злобы. Если бы мир был человеком или хоть живым существом, Вэнь Кэсин бы избил его за то, что он такой несправедливый. Чжоу Цзышу умирает, а ублюдкам типа Чжао Цзина ничего не делается, живут себе, и всё у них замечательно. Сколько бы Кэсин ни ходил по промерзшей земле, а легче ему не становилось. — Душа моя, ты чего не спишь? Уголки губ у Кэсина дернулись — он хотел бы улыбнуться в ответ, но не мог. Вот какая он “душа”? Он-то — призрак без, можно сказать, души. Ночью в Кэсине просыпались самые темные демоны, и даже вид А-Сюя не мог их унять. — Всё в порядке, иди в дом. — Посмотри на меня, — попросил Цзышу. Кэсин не хотел, но поднял взгляд: его А-Сюй и так понял, что не всё в порядке. Слава богам, Цзышу хватило мозгов накинуть что-то поверх нижних одеяний. — Пойдем хотя бы на веранду. Кэсин повиновался, но и там он опустил ступни на посыпанную камешками и снегом дорожку. “Холод — это хорошо”, — подумал он, чувствуя как пальцы ног колет. Цзышу сел сзади и прижался к его спине. Среди дня Кэсин бы душу — да хоть две! — отдал бы за такую ласку, но сегодня ночью всё, что он мог чувствовать — злость. Злость на мир, на себя, да даже на Чжоу Цзышу — за то, что глава Тяньчуан такой придурок и реально вколотил в себя семь ядовитых гвоздей. Не показывать это было очень тяжело. Кэсин сглотнул вязкую слюну, пытаясь вместе с ней проглотить весь свой гнев. — Лао-Вэнь, тебе надо успокоиться. Уже затихающая буря эмоций внутри Кэсина взвилась смерчем вновь. — Не злись, А-Сюй, но твои советы не очень сегодня помогают. Кэсин подумал, что Цзышу закатит глаза и ответит что-то едкое, и тогда они хотя бы смогут нормально повздорить, и не придётся прятать всю злость внутри. Но как из Вэнь Кэсина ночью лезли демоны, так Чжоу Цзышу ночью становился бодхисаттвой. — Твоя правда. Язык, что помело, — певуче произнес Цзышу, — Ты в ярости. — Мгум, — многозначительно пробурчал Кэсин. — Почему? А как можно было объяснить? Вот просто — как? У Кэсина столько причин, что он сам все вспомнить не может. — Я просто… такой человек. Во мне кроме ярости почти ничего и нет. Цзышу развернулся и прислонился своей спиной к спине Кэсина, потом навалился всем весом. — Враньё. У моего шиди полно недостатков, но такого нет. — У твоего шиди — может. У Хозяина Долины внутри всё так. — Скажи, здорово, что ты не только Хозяин Долины? Вэнь Кэсин улыбнулся. Цзышу знал его как шиди, как Хозяина Долины, как странствующего пьяницу и как нескромных предпочтений человека — и всё равно думал о нем не так уж плохо. Сказать было нечего, потому что Кэсин отчаянно хотел верить своей родственной душе, но никак не мог. Чжоу Цзышу продолжил, угадав причину с трех нот: — Неоплаканное горе превращается в гнев. Не пора ли оплакать всё то, что произошло? Непонятно было, что именно Цзышу имел в виду — смерть родителей, бесчестное поведение героев, сраные гвозди в своей груди или что угодно другое, что оставило выжженный след в душе у Вэнь Кэсина. Возможно, всё сразу. — Душа моя, — отзеркалил Кэсин, — мне нечем и не перед кем плакать. — Вот это тоже неправда. Цзышу легким усилием — Кэсин вел себя как тряпичная кукла — развернул его к себе и посмотрел прямо. — Глаза у тебя есть, а я сижу перед тобой. Кэсин отрицательно помотал головой. — Не в этом дело. Просто не получается. — Однажды получится. Капли воды пробивают камень, Лао-Вэнь. Всё постепенно. Цзышу погладил его ладонью по щеке очень нежно. Вэнь Кэсин поддался порыву: слегка надавил Цзышу на плечи, заставляя упасть навзничь, но поймал ладонями у самого пола. Шерстяной плед слетел с плеч, но Цзышу улыбался довольно. — Я не успею. За твой срок — не успею никак. — Тогда откажись от сна и забудь о еде, господин Хозяин Долины. Кэсин фыркнул — ему ответили в его же собственной манере. — У А-Сюя сегодня мудрости аж из ушей лезут? Цзышу вместо ответа взял его лицо в руки и погладил большими пальцами. Потом притянул ближе и поцеловал. Губы у него были теплые, в то время как Кэсин весь промерз, хоть и не чувствовал этого. — Лао-Вэнь, пойдем внутрь. Согреешь мне постель. Кэсин посмотрел в ответ вопросительно. Фраза звучала то ли как флирт, то ли как издевка. — А-Сюй серьезно или дразнится? Как замерзший человек может согреть постель? — Ну, если Лао-Вэнь не верит в искренность и предпочитает моему обществу мерзнуть на ветру, то что я могу поделать? Эта игра ответами вопросом на вопрос была их любимой. Кэсину стало легче дышать, и ярость притихла. Он поднялся, отряхнув ноги, и протянул Цзышу руку, которую тот охотно принял. Когда они уже заходили в комнату, Чжоу Цзышу тихо сказал: — Я уже выспался. Если хочешь, то можем… Кэсин положил ему палец на губы и шикнул. — Мне будет за радость даже просто обнять тебя. Но хочу — всегда. Может быть, зря Вэнь Кэсин не верил единственному человеку, который понимал его? И зря отравлял своими прошлыми обидами и болью те крохи настоящего, что у них были? В следующий раз он обязан оплакать всё.