Гордо звенеть во тьме

Она красивая, когда молчит. Она красивая, когда ее руки касаются фортепиано. Она красивая, когда ее лицо такое спокойное и задумчивое. И только в особые моменты она такая. Нежная только со своим чертовым фортепиано. Стоя за дверью актового зала, он смотрел в щелку и видел, как Ари сидела за инструментом. И как двигались ее локти. Впрочем, такие моменты были редки. Иногда она сбегала с уроков и просила у учительницы музыки ключ от актового зала. Чертова любимица Маринсанны. А затем несколько уроков сидела за инструментом. Никто ее не искал. Никому она не была нужна. Алан, успешно выйдя в туалет с урока, с придыханием смотрел на ее игру. Вот уж что было красиво. В жизни Ариэтта не такая. Она спокойно сидит за партой и вечно будто о чем-то думает. То выглядит грустной, то злобной. И только за инструментом у нее такое блаженное выражение лица. А еще она не понимает математику, и на ее лице на данном уроке всегда видно страдание. Никто никогда не знал, как она научилась играть. А Алан, видимо, случайно ушёл в туалет на пол урока. Они все росли вместе с детства, и эта девчонка всегда была такой. Раздражающей. Просто потому что. В ней было что-то будто неправильное. Может быть, было бы лучше, если бы она сдохла в младенчестве. Он не мог понять своих противоречивых чувств. Игра бесспорно ласкала слух. Но периодически в своих мечтах он был бы не против вылить стакан воды в лицо этой великой, несравненной и прочее-прочее-прочее, что про нее говорила Маринсанна, Ариэтте. Лишь бы увидеть еще какие-то эмоции на ее лице. Маринсанна была великой женщиной. И Алан всегда на ее уроках пел изо всех сил, чтобы завоевать ее внимание. Однако она никогда не обращала внимание на него, да и, впрочем, ни на кого, выделяя лишь Ариэтту. И при этом никто никогда не учил их играть на инструментах. Они лишь пели. Ведь они живут, чтобы петь. Поют, чтобы жить. Он смотрит на ее игру, думает обо всем. Однако, словно пыльным мешком из-за угла, над его головой звенит звонок с урока. Алан идет от актового зала в сторону лестницы, пытаясь сделать вид, что просто мимо проходил. А вообще, он, кажется, пропустил почти весь урок слова божьего. Ариэтта быстро закрывает крышку рояля, спрыгивает со сцены. На лестнице проходит мимо Алана. Ее длинные черные, словно крылья вороны волосы, стекают по ее спине, а белый пиджак будто делает ее вид еще более строгим, и стройнит ее так, что кажется, у нее талия тоньше, чем осиновая ветка. Их взгляды пересекаются. В ее темно-синих глазах читается понимание происходящего. Она осознает, что парень долго любовался ее игрой.

***

Периодически хочется где-то закрыться, где не будет ни души. Спрятаться от урока физики, например. У Алана был план спрятаться на час от Любовь Петровны, которая никоим образом не прививала любовь к своему предмету, а скорее наоборот вызывала отторжение к нему. Да и кто вообще решил, что сироткам это все надо? Вся их жизнь - песня. Хватило бы кучи религиозных уроков, уроков музыки и всё. А тут физику какую-то подавай еще. Ему это не нравилось. Но на урок идти не хотелось. Получит плохую оценку, затем выговор, затем отработки, плохая репутация, а потом, как говорит учительница химии, будет полы в храмах подметать. Хотя, судя по последним шуткам среди послушников, главное не терять перьевую ручку, иначе, по логической цепочке, скоро умрешь. Однако парень не совсем понимал, что такого плохого в этой работе. Такие люди тоже нужны. А вообще Алан пел красиво. Если бы не Ариэтта, он бы был первым в списке на концерты перед святыми отцами, великими людьми, правителями и, в конце концов, богами. Ведь у каждого из них цель - выйти на ту самую сцену, на которую не каждого допускают. Спеть так, как им понравится. Задобрить их. Ведь человеческий мир существует лишь потому что они благосклонны. Все дети этого места существуют благодаря им. Они и есть смысл их жизни. Да, они поют вдвоем. Двое лучших послушников — парень и девушка освящают своими голосами этот мир. И все же, даже если он все равно выйдет на сцену, для Алана было важно превзойти Ариэтту. Они будут петь вдвоем. Но лучшим может быть только один. Открыв дверь первого попавшегося пустого кабинета, он вошел. Маленькая каморка для индивидуальных вокальных занятий. С роялем. Шкаф, цветы на подоконнике, окно, сквозь которое было видно светлые небеса, и два стула. Ничего особенного. Индивидуальные занятия были только у самых избранных, у Алана в том числе. Конечно, он был избранным, но для физички всегда оставался особо одаренным. Как раз, за тренировкой пения своего вокального номера «Ария души» он и собирался скоротать время самого ужасного в мире предмета. Он уже собрался подойти к роялю, чтобы дать себе тон. Знал он лишь пару аккордов, чтобы распеваться. Однако подойдя к роялю, он заметил: за табуреткой для рояля лежала девушка. На пюпитре стояли ноты, ими же был завален пол. Она лежала в нотах. Ариэтта. Как всегда одетая идеально по форме. Волосы закрывали лицо и были растрепанны. А вокруг только ноты. Она сегодня не появилась на уроках. С самого утра сидела и играла на инструменте и пела, или еще со вчерашнего дня? Что же, его это не особо интересовало. Он лишь понял, что ему стоило бы подыскать себе другое убежище. В конце концов, таких пустых классов достаточно. Единственное, что его интересовало, — это превзойти ее. Казалось, это соперничество видел только он. Ей это было абсолютно не интересно. Порой казалось, что она на каком-то совершенно ином уровне, который не принадлежит обычной шкале измерения. И пусть. В ней ему нравилась лишь игра на фортепиано.

***

И вот, проходит неделя, месяц, несколько месяцев. А он все приходит слушать ее игру на фортепиано.

***

Она была невидимкой в их коллективе. При всей ее «звездности» в глазах Маринсанны, преподаватели переодически забывали отмечать ее в журналах, одноклассники то ли упорно делали вид, что ее не существует, то ли реально не замечали. Странная девчонка. Лишь Алан, как ему самому казалось, был наделен умением видеть эту девку, что затмевала его голос. В какой-то день в ее вечно темных глазах появился свет. Он лично наблюдал это. В какой-то день она начала посещать абсолютно все уроки. Чаще выходить к доске по собственному желанию. И все произошло весной. Когда на улице цвела вишня и было солнце. В целом, лучшая погода в мире, как считал Алан. В остальное время либо холодно и жить не хочется, либо жарко и жить не хочется. Да и зимой вечные простуды, с дровами проблемы, а значит проблемы и с голосом. А в жару особо не распоешься. Если петь, то весной. Алан был в недоумении. Девчонка так резко изменилась. Для такого четкого, вечно одинакового человека, как она это было странно. Казалось, что уже с детства она была призраком. Была ли она вообще человеком или же куклой? Была ли у нее личность? В какой-то день она улыбнулась. Впервые за шестнадцать лет?… Осознав все это, парень рассмеялся. Ее кто-то из преподавателей напугал, что ли? Такие, как они, могли вообще прилагать минимальные усилия, лишь бы не вылететь из их церковно-певческого заточения. А все остальное решалось пением. И все же. Что-то явно изменилось. Следить за ней стало еще более интересно. Она стала гораздо больше играть на фортепиано. Но теперь после уроков. Успевала все. Но математика по-прежнему не давалась ей, так же как и физика, и химия.

***

Алан распевался. Сначала были обычные распевки, вроде «ма-мо-ми-мэ-му», как они обычно начинали на уроках музыки. Затем он вспомнил, как кто-то напевал какую-то сущую глупость и, вспомнив мелодию, заголосил:

«Золотая чаша золотая, наполняет ароматом чая…»

Глупость на то и глупость. Но это казалось ему забавным. Потом, решив, что он серьезный певец с блестящей карьерой в будущем, вернулся к произведению, которое его обязательно завтра спросит учительница на занятии. Упасть в грязь лицом нельзя. Он начал:

«Всего-то навсего обращайся к свету…»

Когда он пел, он забывался. Ему нравилось это чувство. Чувство звуков, что выходят из самого сердца, из самой души. Может, он бы когда-нибудь стал писать и свои песни. Это было бы гораздо более грандиозно, чем сейчас. Эта песня была выучена до дыр, однако кое-какие моменты требовалось подправить. И после получасовой работы над ней, он приступил к следующей песне. В репертуаре у него насчитывалось двенадцать песен. Больше, чем у кого бы то ни было. Но у нее их было целых пятнадцать! Ей все это давалось так легко и это выводило его из себя. Нет, он понимал, что внешнее видение ситуации было не абсолютным. Вдруг она спала каждый день по часу, днем пела в свободные минуты, а ночью гордо звенела во тьме? Он осознавал, что его вывод не верный, но, дьявол, его это так раздражало! И никакие мысли о спокойствии души не помогали остудить голову. Да, он спокойно понимал то, что его мысли грешны. Да и не только эти. Как он мог быть частью религии, когда размышлял о том, что было бы лучше, если бы создание бога умерло в младенчестве? Когда хотел, чтобы у нее все было хуже? И многое другое. Это ведь явно неправильно. И все-таки он верил в этого самого бога. Но у него была претензия. Если он был настолько могущественен, как говорили им ежедневно за каждым приемом пищи и не только, почему этот мир держался на их хрупких голосах? Почему они существовали? Те, кто жил только ради того, чтобы петь для баланса мира. Опять закопавшись в подобные мысли, он вдруг осознал, что стоит, смотря в окно уже пятнадцать минут. Только сейчас он начал осознавать, что реально происходило на улице. Там была она. Она сидела на лавке, а рядом с ней какой-то парень. Смазливенький. Один из одноклассников, наверное. Он был не уверен. Зачем запоминать имена и лица какого-то сброда? Он знал лишь ее лицо и ее имя. Его главный соперник. Остальные были не важные. Совершенно. Смазливый и петь не умеет наверняка. Она общается сейчас с ним только из-за внешности?… Ну ладно, это не его дело. Он продолжил петь.

***

Солнце давно село. Он все еще занимался. Сегодня особенно было хорошо. Пение шло. А зачем останавливаться. Может он тут и всю ночь пробудет, кто знает. Все равно это крыло никто не посещает по ночам. Никто его не отчитает. А уроки завтра неважные. Можно проспать или пропеть. Тут уж как карта ляжет. Около двенадцати он начал чувствовать, что виски такие тяжелые.. Спать хотелось просто адски. Можно вернуться в свою комнату и лечь спать. Позанимался он славно. Восемь часов пения и три здоровенных бутылки воды. Ничто его не отвлекало от любимого занятия. Хотя периодически он задумывался, почему так любит это. Неужели из-за того, что это единственное, что нормально у него получается? Он умеет лишь петь. И все. Проходя по темным и пустым коридорам, он ощущал пустоту внутри себя. Абсолютный штиль эмоций. Будто бы он стал куклой. Когда-нибудь он перестанет быть личностью и будет только петь. Может, тогда ему потребуется другая кукла, что будет для него аккомпанировать? Это звучало весьма заманчиво. Но глупо. Под одной дверью была тонкая полоска света. Видимо, кто-то забыл потушить свечу. Странно. Или же там до сих пор кто-то находился, такой же сумасшедший, как и Алан. Он прислонил ухо к двери. Тихий, практически несуществующий голос напевал:

«Этот мир не так уж плох,

Ведь здесь нашла не только тень…»

Он не знал этого произведения. В основном все песни посвящали богу. Петь о себе было редким явлением. Но и такие песни тоже существовали в книгах, что можно было найти в певческой библиотеке. Голос был такой нежный и приятный. Голос был знакомым. Ну конечно же, кто, кроме этой девчонки и него, такого целеустремленного и прекрасного, готов был тренироваться в такое позднее время, под угрозой выговора? И все-таки интерес был выше желания идти спать. Интересно было послушать ее репертуар. Поставленный девчачий голос после той странной лиричной песенки начал петь следующее:

«Мой стих не блещет новизной,

Разнообразьем перемен нежданных.

Не поискать ли мне тропы иной,

Приемов новых, сочетаний странных?..»

Да, ее репертуар несколько отличался от репертуара Алана. Все-таки песни этой девчонке подбирала сама Маринсанна, в прошлом великая исполнительница, мастер песни. А ему подбирала учительница рангом по ниже, но он не жаловался. Старушка, что занималась с ним пением была весьма милой, доброй и приятной женщиной.

***

Когда после очередной частично бессонной ночи он пропустил занятия, вселенная не схлопнулась. На каждом занятии им втирали полную ересь, что всё, чему их учат, им конечно же пригодится и прочее. Что без высшего балла они никто. И были девочки, которые реально тянули все на высшие оценки. Однако тут всех ценили по голосу. И зачем тогда всё это? Они были старшими в этой церковно-певческой тюрьме. Пой себе и пой. Вся твоя жизнь песня. Да и когда человек пропускал занятия, он даже не мог покинуть территории школы. Смысла волноваться за них не было. Лишь бы пели. Так вот. На следующее утро он с опозданием ввалился на урок математики и на него были обращены взгляды. Нет, на него в целом обращали внимание. Не то чтобы он был какой-то знаменитостью. Просто многие принимали его таланты и с учетом его «не святого» поведения он периодически получал выговоры от преподавателей. Но эти взгляды отличались от привычных. Вокруг пошли шепотки. Этих людей он не различал. Они все выглядели одинаково и имена у них были созвучные. Но эмоции окружения он мог считывать. Что-то явно произошло. Девчонка тоже была здесь. Но она абсолютно не обращала на него внимания. Они с ней были такими одинаковыми, но такими разными. Ладно. Он не совсем понимал что к чему, так что к чему эти странные шепотки ему придется выяснить позже. Или нет. Ему было так лень.

***

И вот. Вновь она. Вновь с этим мальчишкой. Теперь уже он слушал ее игру на фортепиано. Смотрел на ее милое, безмятежное и счастливое личико. На родинку под правым глазом. И когда они так сдружиться успели? Как же ему все это не нравилось. Моменты, когда он был единственным свидетелем ее занятий, были для парня особенно ценны. Даже несмотря на то, что она знала, что он слушает. Просто хорошо играла, вот и всё. Эту ее способность он мог признать, а вот в отношении всех остальных ее талантов он считал, что триумфа в них она не добъется и уже он будет блистать на темном небосводе в ранге лучшего певца.

***

Его дни были весьма однообразны. Он пел. Остальное не было важным. Когда была хорошая погода и в столовой кормили не какой-то отравой, дни были чуть лучше, чем обычно, и, соотвественно, настроение тоже. В остальные моменты Алан был таким, какой он был. Совершенным, милым, талантливейшим. Надменным. В школе абсолютно ничего не происходило. Он наслаждался стабильностью. Однажды, после уроков и после занятия пения, он упражнялся. Он не знал, интересно ему, чувствует ли он скуку. Но и отвращения не было. Во время одного из перерывов он услышал какой-то назойливый шум. Комар ли? Но это всего лишь кто-то решил разборки после занятий устраивать. Другого места что ли не нашли? — Ты не понимаешь! Послушай! — Я повторяю. Я не обещал ничего. — Хватит… хватит! Ты забыл всё, что говорил две недели назад? — Ты реально ничего не поняла? Ха-ха, — смех разлился по этажу. — Ч-что?… — Я просто хотел понять, что за техники пения ты используешь. Вот и всё. Думал, вдруг узнаю как обойти того.. ээ, как его там? — Т-ты! — женский стал резким, низким. — А. Его Алан зовут. Точно. — Заткнись! Я не хочу слышать, что ты говоришь!.. Да. Веселая у людей жизнь. Такая драма в коридорах!… а звукоизоляция на высоте! — То «давай поговорим», то «заткнись». Ты и правда несносная… — Да ты!… — далее послышалось проклятие, которого Алан не знал. Даже забавно такое слышать. Хотя Алану было без разницы на чужую жизнь. Он выпил стакан воды и продолжил петь.

***

Рутинная жизнь. Каждый день одинаков. Учеба, пение, сон, учеба. И так всегда. Спокойно, привычно, комфортно. Алану нравится это. Даже очень. Ему нравится совершенствовать навыки. Нравится слушать игру девочки. В последнее время она вновь играет одна. Перешла на лирику. Романсы, вальсы. А ему нравится прогуливать уроки и слушать, как она играет. Это даже дает чуточку вдохновения для собственного пения.

***

— По спокойнее, Алан. Дружочек, поспокойнее. Ты волнуешься о чем, торопишься куда? — старушка хриплым голосом спрашивает его. Они сидят в обычном кабинете для занятий. За окном темно. Зимой рано темнеет. А еще слышно, как завывает ветер. Алан стоит рядом с инструментом, а старушка с седыми волосами в косыночке сидит за инструментом. — Нет, никуда не тороплюсь. — Вот и пой спокойнее, гладенько пой. Я понимаю, место не из легких, но ты успеешь попасть в нужную ноту, — только его учительница пения так разговаривала с ним. Ласково. Без злобы. Остальные преподаватели гневно косились и отчитывали за пропуски. — Давай еще раз попробуешь это место. Парень кивнул. Учительница начала играть за пару тактов до его вступления. Он делает вздох и начинает:

«Лишь взор взметнув в небосклон — пролетит золотая звезда.

Этот мир, для тех кто нам дорог, полон любви, забот и тепла…»

Так спокойно и приятно проходят все их занятия. Учительница всегда спокойная, никогда не ругает за неуспевание. От этого даже заниматься пением хочется больше. Не то что предметами, на которых постоянное давление. — Ох, Алан. Вот никак не выходит у тебя с чувствами, с эмоциями. Слишком пресно поешь, — говорит она после того, как Алан исполняет целиком. — Я не знаю, как с чувствами. — Ну подумай о чем-нибудь хорошем. Погоде любимой, о людях, которые тебе нравятся... Тогда будет лучше. Будешь своими песнями спасать людей. Он представляет весну, хорошую погоду, лепестки вишни, что плавают на поверхности лужи. И всё же. Ничего не пробуждало его душу. В какой-то момент в коридоре становится очень громко. Топот десятков ног, гул голосов. Что-то непонятное творится. Как только Алан допевает песню, учительница говорит ему: — Голубчик, подожди немного, сейчас проверю, что там происходит. И продолжим. Она встаёт, опираясь на клюку, что взяла рядом с фортепиано, потихонечку ковыляет к выходу, открывает дверь. Звуки голосов становятся еще громче. Полуглухая старушка вслушивается. Из разговоров вычленяется только: — Какой ужас!… — Это действительно так?.. И подобные вариации недоумения и непонимания. — Я пойду посмотрю, что творится. Надо бы разогнать молодежь по своим занятиям! — говорит учительница и выходит. Алану даже стало интересно, что творится. Подобного еще не случалось на его памяти. Парень выскользнул из кабинета вслед за преподавательницей. Толпа медленно, но верно движется к концу коридора. Кажется, собрались вообще все кто можно: и ученики, и учителя. Все идут, галдят. А вокруг то и дело слышатся охи и вздохи. У конечного пункта назначения, куда еле смог пробраться Алан, из гигантского окна просматривается картина: Молодой, красивый, весьма смазливенький парень лежит внизу, в районе сугробов первого этажа в луже крови. А лицо знакомое, будто Алан видел его где-то раньше. Снег рядом с ним насыщенно красный, а подальше только разные бледные капли. Его глаза закрыты. А одет он по погоде. Видимо, собирался находиться на улице. Наверное, упал с балкона. Дикие снежинки со скоростью кружат вокруг и пеленают его тело в последнее одеяло. Вокруг него несколько людей. И преподаватели, и какие-то ученики, которых преподаватели пытаются отогнать. А еще рядом с ним стоит она. Чего-то плачет, кричит. А все остальные пытаются разглядеть происходящее из большого окна, что выходит туда. Убийство ли, самоубийство ли? А правая рука сжата, будто в кулаке он держал нечто, что ценнее чем жизнь. Как позже оказалось - медальон, где внутри красивым почерком было написано только одно слово «Карделия». И раньше были случаи, когда в их заведении кто-то пытался уйти из жизни. Но Алан навсегда запомнит именно эту картину.

***

В гримерке все спокойно. Ни души. Даже странно. Обычно здесь всегда находится несколько девчонок, которые в полголоса обсуждают чьи-то выступления, успехи, неудачи, платья, модные сумочки и, в конце концов, тех, кого здесь нет. И это ему на руку. Алан стоит у одной стены и вслушивается в то, что происходит на сцене. Она сегодня одна. И такая блистательная. Не зря лучшая ученица Маринсаны. Петь полтора часа для важных лиц не всякий может. И аккомпанирует ей сама преподавательница, нельзя же никого приставить на столь важную должность: аккомпанировать алмазу ее огранки. Великому таланту. Ее любимой ученице за все годы преподавания в их заведении. Он знает, что она будет здесь одна. Совершенно. И именно сейчас он не может наблюдать ее красы. Но что же. Когда она сидит за инструментом она гораздо красивее. Однако слышен этот голос. Тот, который можно услышать лишь на уроках пения.

«Сквозь туман голос мой простирается,

Словно свет от ночной звезды.

Здесь любовь со смертью венчается,

Сотворяя наш дивный мир.

Бушует гром и гремит гроза.

Буду рядом с тобой всегда,

Путь озаряя во тьме средь невзгод...»

Песня, что была сочинена много столетий назад. Когда они еще были свободны. Но богу ведь нужно, чтобы кто-то пел, кто-то поддерживал баланс в мире, кто-то молился каждую минуту своей жизни за жизнь всего мира. Она великая Мессия благодаря своему голосу. Они думают, что ее песни продлят им жизнь и благословят. С тем же успехом Алан мог и сам спеть, но он не выглядел настолько мило, как эта скромная певичка. Глупая пустышка. Ему нравился этот момент умиротворения. Он даже приоделся специально. Давно не надевал официальный черный костюм с красным галстуком. Часы на стене тихо постукивали. Скоро, совсем скоро она вернётся. Голос замолк. Наступила тишина. Он слышал истории, что где-то в мире после выступления слушатели хлопают в ладоши, чтобы показать признательность выступающему. Глупости какие-то. Он не мог поверить в такую чушь. Они ведь родились, чтобы петь. Они делают свою работу. В ней нет ничего особенного. И зачем эти непонятные знаки внимания. По стене проходит тень. И после этого появляется она. Девушка смотрит в пол и идет к своему столику. Устала, ей нет дела до окружающего мира. Она сама является всем своим миром. У нее низкий пучок из черных волос. Прядка к пряди, волос к волоску. Идеально. Сама же великая певица одета в белое платье, с воланами на руках, открытым декольте и большим бантом сзади. Платье подбирала не она. Вряд ли бы она сама додумалась до чего-то такого. Правой рукой она нащупывает шпильку в волосах и вынимает ее, затем вторую, затем третью. Причёска постепенно разваливается. И совсем скоро ее длиннющие волосы падают до уровня ягодиц. Замечая что-то не то, она поворачивает голову. — А я думал, сколько еще времени ты будешь не замечать меня. — Алан, что ты здесь забыл? — спрашивает она, расчесывая шевелюру. — О, так мадмаузель знает мое имя, — хмыкнул парень. — Мы живем вместе с тобой семнадцать лет. Что тебе надо от меня? — Да так… — Я знаю, что ты прогуливаешь уроки и подслушиваешь у актового зала. — Я бы хотел, чтобы великая, несравненная, божественная, солнце этого мира, — однако он не успел продолжить. Его перебили. — Давай к делу. — Может Ариэтта уступить хотя бы один концерт мне? Я так то второй в списке. Но Маринсанна всегда выбирает только тебя. — Зачем? — Может, тоже хочу славы. Великая могла бы поделиться хотя бы один раз. — Я знаю. Ты здесь не за этим, — она спокойно снимала макияж. Ее и так бледное лицо становилось еще бледнее. Исчезла ярко-красная помада с губ. Она становилась не «великой Ариэттой», а просто девчонкой из школы для сирот, у которых был потенциал всю оставшуюся жизнь молить бога за мир. И задабривать великих своим голосом. Ску-ко-та. — А зачем же? — он повел бровью. — Я ведь тоже хочу «гордо звенеть во тьме», — ответила она и мило улыбнулась. Она практически никогда не улыбалась. Ее рот никогда не делал ничего похожего на подобие улыбки. Это был второй раз на памяти Алана. Эта фраза имела в себе слишком много смысла. Девушка не совсем поняла. Но буквально тут же оказалась прижатой к спиной стене, а точнее, зеркалу. Он, с яростными глазами, обоими руками держал ее за шею. Она не чувствовала пола. — Кх… ничего.. не сде… — Вечный круговорот мир поглотил. Я лишь хочу процветания ему. Свету и тьме, блудной судьбе. Отзовись, жребий свой прими. — Она не исполни… всё равно! — задыхаясь, крикнула Артэтта, хватаясь руками за его руки. — Отпу… Ударив одной рукой рядом с лицом Ариэтты, которую убрал от тонкой шеи певички, он поморщилая. Зеркало разбилось и осколок впился в кулак. Дьявольски улыбаясь он взял один осколок. Конечно, изначально у него был другой план. Но теперь этот осколок был настоящим оружием в его руках. Легонько прижал стекло к бледной коже, сразу же покатилась алая капля крови. Это было близко к глазу. В глазах Ариэтты, что были чёрными в этот миг, читался отказ от мира, от себя. Она осознавала, что либо задохнется, либо еще что хуже. Сотни осколков разной величины и формы, что частично были в зеркале, частично упали, отражали лик Алана. Его прелестную улыбку, милые глаза. А осколок он направил на шею девчонки. Что же, это милое живое существо, что переодически казалось ему каменным, так забавно вело себя в этой ситуации. И в итоге, перед тем как уйти, он лишь тихо прошептал: — Осталось полгода.

***

Он поет перед залом, полным каких-то знатных людей, в особенности, священников. Старушка-учительница аккомпанирует ему. Все идет гладко. Ноты высокие он достает. Наперёд помнит все замечания наставницы и исполняет их. Его триумф. И вот, он наконец замолкает. В зале наступает секундная тишина. Парень легонько двигает рукой, плавным движением заводя ее к груди, а затем кланяется. Находится в этом положении пару секунд, а затем спокойно уходит со сцены. Тц. Экая глупость. Он, за то, что они, так уж и быть, великодушно послушали его пение, должен им еще и в ноги кланяться, и туфли целовать. Это раздражало. Но, напялив на лицо блаженную улыбку, он за сценой выслушивает комментарии своей преподавательницы. Она лишь поздравляет его с успешным выступлением, да от счастья хлопает по спине. Он спел идеально. — Голубчик, отдыхай, — напоследок говорит старушка. — Ты заслужил. — она так забавно улыбается. Ее лицо в таких ситуациях светится добротой и теплом. Легонько кивая ей в ответ, он направляется в гримерку. Тишина, пустота в этом весьма душном помещении. Он выдыхает. Ослабляет бабочку на шее. А затем снимает пиджак. Обычно он не ходил в такой «правильной» одежде. Что же, это было забавно для него. Так наряжался он лишь на выступления, коих в последнее время стало гораздо больше. Оно и не удивительно. Скоро наступит действительно важное событие в их жизни. И он готов к нему. Как тигр, что перегрызает глотку своей жертве. Он готов на всё. Любой ценой. Но для него все посильно. От мыслей об этом на его лице появляется дьявольская сумасшедшая улыбка. Он пьет воду из бутылки, что поставил на стол перед выступлением, а затем выходит из гримерки и отправляется спать к себе в комнату. Благотворительная дребедень слишком затянулась. Конечно, тут они собрались в основном ради него, всего такого прекрасного. Но такое утомляет.

***

Ни свет ни заря, кто-то тормошит его за плечо. Что-то говорит. Парень лениво открывает глаза. У него по планам было проспать пару первых уроков. Мог себе позволить. Открыв глаза, на него сразу вылились речи какого-то человека, который делил с ним комнату. Слова его были о том, что срочно надо быть где-то там, при параде и прочее-прочее-прочее. И он бы спокойно продолжил спать дальше, наплевав на слова этого странного мальчишки. Но в конце его речи было кое-что. «Объявляют достойных». Тут уж Алан встрепенулся. Быстро напялил на себя вчерашний фрак, рубашку. Правда, рубаха уже стала мятой. Все-таки вещи после вчерашнего он не убирал, а кинул на спинку стула. Но это не важно. Одевшись, он сразу ринулся в актовый зал. Видимо, пришел он как раз в последнюю минуту, ведь за ним и его попутчиком дверь сразу же захлопнулась. Найдя свободное место где-то на задних рядах, он уместился. В глазах всех окружающих виднелось ожидание чего-то. Рояль, что обычно стоял в центре сцены, на этот раз был смещен в сторону. И вот. Наконец на сцену вышел древний старичок с клюкой. Он полностью в черных одеждах, а длиннющая борода и волосы белые-белые. Он громко кашляет, привлекая к себе внимание. В зале становится тихо. Это заведующий церковным приютом. Человек, что принимает участие в их жизни минимально. — Так, дамы и господа, — он говорит. Но его голос настолько слабый, что его дай бог слышат лишь первые ряды. На последних же не слышно и вовсе. Но Алан пытается понять, о чем тот говорит. Все-таки если обычно и можно прослушать, что он лопочет, то тут буквально важнейшая информация в жизни. — Мы рады сообщить вам, что отбор прошел чуть раньше положенного срока. Как и положено, мы выбираем девушку и юношу. Они будут представлять наш приют. Кхе… — он прервался. Что же, его кашель был слышен явно лучше, чем все предшествующее. — Выращенные в идеальных условиях, эти два ребёнка обладают нужной энергией для них, высших существ, ради которых мы и поем!… — он с безумным взглядом поднял обе руки к небу. Его клюка упала на пол со стуком. И он со своим помешанным видом простоял так несколько секунд со взглядом и руками, обращенными к небу. Так смешно. Безумный старик. Затем, резко опустив взгляд, мужчина понял, что клюки нет и держаться ему не за что. Алан был готов рассмеяться с этой картины. Послушники, что сидели на первом ряду сразу же повскакивали для помощи этому деду. Как только какая-то девчонка подала ему трость, он легонько кивнул ей, в знак благодарности или просто чтобы сказать, что она выполнила свой божественный долг, или что-то абсолютно неважное, и продолжил. — Так вот. Из наших взрослых послушников мы решили выбрать лучших певцов - Ариэтту и Алана. Они были беззаговорочно лучшими. Так что выбирать особо не пришлось и мы объявляем эту прекрасную новость раньше запланированного! Конечно, Алан ничего не слышал. Однако как только с передних рядов дети начали хлопать, эта волна дошла и до последних рядов. Сердце у Алана впервые за долгое время колотилось быстрее, чем стучат колеса поезда. Алан однажды ездил на таком и ни с чем бы не спутал этот характерный чух-чух. Он вдохнул-выдохнул. Его чуть-чуть трясло. Но он понимал, что явно был тем, кого выбрали. Хоть и не услышал. Однако вскакивать и бежать куда-то было явно глупо. По залу прошел шепоток. Все вокруг оглядывались, чтобы найти этих двоих. Сначала шептали про Ариэтту. Затем уже имя «Алан». На этом моменте парень с облегчением выдохнул. По церемонии каждый из них должен был встать, чинно благородно подойти к главе. Затем поцеловать руку и выслушать наставления. Алан увидел то, как где-то в первых рядах низенькая темноволосая девочка встала со своего места и все вокруг начали ее пропускать и чуть ли не в ноги кланяться. Она отрезала свои длинные волосы. Теперь они были такими корокими. Алан не мог сказать, нравилось ему или нет. Но факт оставался фактом. Теперь Алану тоже надо было подойти туда. Однако ему совершенно не хотелось привлекать внимание стольких людей. И одновременно с этим он хотел, чтобы на него смотрели снизу вверх и видели его превосходство. Ведь он такой весь прекрасный, достиг того, чтобы выступить на той заветной сцене. Он поднялся со своего стула и пошагал к проходу. А рядом все будто затаили дыхание, лишь оглядывали парня с ног до головы. Он подходит к сцене. В голове туман. Такой приятный. Парня немного трясет. Но по ощущениям он абсолютно не соображает. Заходит на сцену, опускается на колено, целует старика в какой-то перстень. Слушает какие-то расплывчатые слова про «поздравляем», «наша гордость» и прочее-прочее-прочее. Как же в этом мало смысла! И все же. Этот момент улажен. Осталось самое главное. Спеть вместе с ней.

***

Когда-то люди жили в мире. Кто-то занимался скотоводством, кто-то выращивал пшеницу. Были феодалы, замки, древние драконы и принцессы, которых то и дело похищали. Пока не появились они. Великие существа, опустившиеся откуда-то из небес. Они говорили, что из далекого космоса, с далекой планеты. Мудрецы кланялись им в ноги, понимая смысл их слов, остальные люди не могли понять. После этого случая весь народ понял: над голубым небом и белыми облаками есть еще кое-что, именуемое космосом. Говорят, там темно и холодно. А яркие светящиеся точки на небесах - звезды. Они тоже живут в космосе. Эти гости из космоса держали в страхе весь мир. За ночь могли разрушить пять городов. В какой-то момент люди взмолились, попросили о мирной и спокойной жизни. Тогда гости сказали, что хотят слушать, как поют людские дети. И если петь будут по душе, то будут они благосклонны. А если нет - конец миру. Так и появились многочисленные места для сирот, что могут петь. Чье существование держится лишь на песне. Вся жизнь их — песня. Глупая история, которая, к сожалению, не придумана очередным глупым автором. Каждый из них мечтает выйти на заветную космическую сцену и увидеть космос своими глазами. И если по нраву им будет твоя песня - будешь жить безбедно долго и счастливо.

***

Алан открыл глаза. Ему очень хотелось пить. Голова болела в районе шеи. Наклонив головой вправо, влево, он встал. Уснул, сидя в кабинете, оперевшись на стену. Бывает. Его репертуар сменился. Теперь они пели вместе. Дуэтом. Сейчас уже было темно. Весь мир казался черно-белым. Нормально для такого времени суток. Но Алан переодически ощущал, будто весь мир на самом деле черно-белый. Без каких-либо оттенков. И ему было даже без разницы. Есть и есть. Девчонка была здесь в тот момент, когда Алан был в сознании. Сейчас ее здесь не было. Спать ушла ли? Ладно, уже не важно. Открыв дверь, которая как назло скрипнула, парень вышел в коридор. Лучше бы не привлекать лишнее внимание. Хотя если кто-то из их церковной школы узнает, что они вдвоем репетируют даже ночью, им лишь ободрительно поаплодируют. Дескать, молодцы, так готовимся честь школы защищать, что поем всегда, поем везде до дней последних донца. Поем, и никаких гвоздей, вот лозунг наш. И солнца. По коридорам парень дошел до лестницы, а потом спустился на первый этаж. Никого не встретил. И славно. Открывая дверь в кухню, он услышал там какое-то шевеление. Неприятно. Но парню было уже кристаллически без разницы. Пить-то хотелось. И вот. Немая картина. Обычно это выглядит так, когда ты ночью на кухне стоишь и смотришь на таракана, а он смотрит на тебя. Но в этот раз было немного по-другому. Он смотрел на нее, она смотрела на него. Она ела печенье и будто напуганный ребенок смотрела. Его сердце дрогнуло. Он ожидал увидеть кого-то из воспитателей. Она, видимо, тоже. Через несколько секунд осознания они оба облегченно выдохнули, и Алан зашел в столовую, закрыв дверь. Он налил себе чай. Холодный. Воду не подогреешь сейчас. Она тоже пила холодный чай. И так они вместе с Ариэттой пили чай в полной тишине. И никто не хотел говорить. Будто так и надо. Их молчание не ощущалось как что-то неловкое. После ночного чаетипия они вернулись в комнату для занятий, где до самого утра пели.

***

Очередной день. На улице уже светло, но так пусто и уныло. Птиц нигде не видно. Алан уже распелся. А она еще не пришла. Партию он свою помнил весьма хорошо. И сиюсекундное желание подурачиться одолело здравый смысл. Такое бывало весьма редко. И начал петь во весь голос:

«Сотни веков.

Мы смотрели в небо,

Верили в разных богов.

И в постоянство чашек-весов…»

То, что сам придумал однажды. Просто захотелось спеть. Все-таки иногда его бездонный талант выдавал и песни. Дверь за спиной парня распахнулась. Наверное, девчонка вернулась. Пусть слушает, не важно. Ему нравился момент. Он продолжал петь, и смотреть на природу за окном. Ариэтта, стоящая за спиной, не мешала, будто и вовсе замерла. И лишь он завершил песню словами «не вечен человек», сзади послышался голос. — Алан, голубчик, я доселе не слышала ничего подобного. Ты откуда нашел это произведение? По спине Алана прошли мурашки. Это была вовсе не Ариэтта. А его старенькая учительница. Он повернулся, виновато поклонился, поприветствовал ее. — Ох, учитель, это не стоит вашего внимания. Я сочинил в момент безделья, — нервно улыбнулся он. Она лишь замахала руками и произнесла: — Нет. Я шла по коридору и услышала нечто великолепное и мне захотелось узнать кто поет. Раз уж ты сочинил нечто подобное, может стоит показать другим учителям? — Э, не знаю… — ему сейчас не очень то хотелось лишнего внимания. К тому же назревала репетиция с Ариэттой. Однако, видимо, вопрос был риторический. Его за руку повели к Маринсанне и еще парочке преподавателей и заставили петь. Много петь. Песни, сочиненные им, по очереди. В итоге репертуар Алана и Ариэтты пополнился еще двумя песнями.

***

Было что-то очень успокаивающее в том, чтобы после долгой и тяжелой репетиции в самый разгар ночи ложиться спать в музыкальном кабинете. Сил идти до комнат уже не было. Приятный полумрак кабинета и тишина улицы, изредка прерываемая щебетанием птиц, делали атмосферу. А из окна дул прохладный ветерок, и были видны крошечные звезды. Она лежала на коврике, укрываясь своей любимой серой вязаной шалью, что была подарена Маринсаной после очередного выступления. А голова ее была на небольшой тканевой сумке, в которой она носила свои ноты. Ее черные волосы уже были чуть ниже плеч, отросли. Но она все равно периодически их подрезала, чтобы были совсем короткими. Однако сейчас они лишь пели, и времени на то, чтобы думать о внешнем виде было мало. Волосы закрывали лицо, однако милая родинка под правым глазом была видна. Алан сам собирался уже идти спать. Девчонка-то уснула быстро, замаялась, видимо. Ему нравилось смотреть на безмятежность этой девочки. И все же, положив свои ноты под голову, он лег на холодный твердый пол. В этом была какая-то своя атмосфера. Неудобно. И все же он уснул.

***

Они никогда не разговаривали. Даже не приветствовали друг друга. В их случае было достаточно лишь кивка. А затем следующего, чтобы в унисон начать что-то петь. Иногда Алан просыпался и ощущал, что его покрыли одеялом. Иногда он сам приносил девчонке бутыль воды. И прочие мелочи. Они не разговаривали, но делали все друг для друга. Все, чтобы в этот довольно сложный момент оба могли петь лучше. Такая мелочь, а может сильно повлиять на голос. Конечно, вся их забота только из-за их предназначения. Алан все еще пытался одержать над ней победу, и даже когда пел нотную партитуру. То делал громче, то уходил в импровизацию, пытаясь ее перебить. Но и она была не промах. Девчонка ловко подстраивалась под него. Иногда одерживала победу. Но Алан чувствовал себя особенно гордым, когда на чуточку все же одолевал ее. Тогда его сон после репетиций был особенно сладок. Они вместе проводили сначала весну. Вместо прогулок находились в классе. В перерывах наблюдали веселящихся ребят на улице. Затем и лето. Было жарко, они раздевались до минимальной приемлемой одежды и тоже пели. А под конец она играла. Теперь Алан не скрывался за дверью актового зала. Она позволяла слушать ему игру и так. Уроки они прогуливали вместе. Но им теперь это сходило с рук еще больше, чем раньше. Теперь, появляясь на уроках Алан переодически слышал шепотки остальных. Теперь он понял смысл тех перешептываний, что услышал однажды год назад. И вот, однажды, посреди очередного скучного урока в кабинет зашла великая и несравненная Маринсана, отпросив их с занятия. Ну красота же! Перед толпой педагогов, священников им сказали лишь одно слово: «пойте». И они начали. Под фортепианный аккомпонимент сначала начала Ариэтта, а потом подхватил уже Алан. Как и должно было быть. Голос девушки шел ровно, так кристально-чисто. Услада для ушей. Голос Алана был ниже, однако не менее звонким. Но такой пустой… Алан сам впервые заметил пустоту. Именно в это мгновение. Попытался вложить в голос чувства. Но какие?.. Какие чувства он вообще знает? Что можно вкладывать в произведение? Для того, чтобы музыка была наполненной надо туда вложить эмоцию. Их Алан испытывал весьма мало. Он жил ровно, и чувствовал себя также ровно. В это мгновение парень увидел в глазах его учительницы понимание. Она поняла, что он понял. И легонько кивнула. Будто бы говоря, что ученик на правильном пути. Какие чувства будоражат его сердце? Ненависть к этой девчонке, что стоит рядом? Желание превзойти? Почему он ее ненавидит? Потому что она лучше? Почему? Почему он ненавидит человека просто за то, что у него выходит что-то лучше? В голове будто бы рождалось понимание. Мысли об девчонке во время песни про прекрасный цветок, выращенный руками бога, дали его голосу чуть нежности, чуть строгости и некой харизмы. Впервые Алан слышал от себя что-то такое. И она, стоящая рядом, кажется, услышала это. Они не смотрели друг на друга. Каждый смотрел лишь вперед. И даже не видя ее лица, он понимал, что она почувствовала. И все же. Нежность к девчонке. Это то, над чем стоит подумать. Когда песня заканчивается, они вдвоем легонько кланяются. Люди вокруг восторженно поздравляют их и говорят, что они наконец-то готовы к тому, ради чего были рождены. А Алан чувствует лишь тревогу в душе, и одновременно с этим удовлетворение.

***

Стук колес поезда. Вновь. Второй раз в жизни. Они пели вместе с ней целых пять месяцев. А теперь должны были сделать то, что должны. Сначала пройти отбор, а потом оказаться на той сцене. Было странно, но Алан считал чем-то странным тот факт, что с той сцены реально никто не возвращался, только Маринсанна, что учила их петь. Их предшественники выполняли миссию, а потом уходили куда-то. Не возвращались в свои приюты. А зачем? Их ведь там выращивают только для этого момента. Но куда уходили Алан не знал. Он не понимал, как вообще можно жить вне церкви. Они максимум что умели так это петь, вытирать пыль, и мыть полы. К остальной работе такие дети были мало пригодны. Ну и знание грамоты маломальское присутствовало. И этого недостаточно для полноценной «обычной» жизни. Что же они делали все-таки? За окном проносились пейзажи. Вот вроде бы красивые, вроде бы он ощущал силу природы, масштаб и мира людского. Вокруг люди восторженно вздыхали от видов. Но в этом будто бы не было ничего «волшебного». Или он не мог увидеть то, что видели они. Она тоже смотрела в окно. Ей было тоже без разницы. По крайней мере, на ее лице не было никаких особенных эмоций, в прочем, как и всегда. И все же, он понимал, что она довольно красивая. Нет, он знал это всегда. В особенности родинка под правым глазом привлекала внимание. Волосы, завязанные в хвостик, их обычная «школьная форма» в виде блузки и юбки и серая шаль. Ну красота. Пока сидящие на остальных сидениях дети болтали о том о сем, Алан с Ариэттой лишь молча обменивались серьезным взглядами и косились на улицу. В этот момент Алан вспомнил абсолютно все партитуры. И всё же. Поезд, окружающий мир. В этом что-то было.

***

Жизнь проходила как в тумане. В душе Алана не было никаких волнений. Будто так и должно быть. В целом, оно так и должно было быть. А как иначе? Он готовился к этому всю жизнь. Словно все это было заранее четко составленным сценарием. Сначала всех певчих детей расположили жить в каком-то богатом здании. По крайней мере их школа-приют была гораздо более скромной. Жили они своими певческими парами, для каждой своя комнатка с фортепиано. Будто бы странно даже. Каждый год выбиралась пара певчих. В особенную ночь происходил великий концерт. Алан никогда не видел такого убранства в комнатах. А затем спустя день тот самый отбор, на ту самую сцену. Она в коротком белом платье до коленок, Маринсанна не поскупилась. Он в черном фраке. Перед выступлением в гримерке смотрел на себя в зеркало. В голову пришла лишь одна фраза: «В черном иду на праздник, в черном ложусь в могилу.» Так забавно. Все вокруг суетятся. А вокруг него мир словно замер. Он повелитель этого. Глупые людишки вокруг. Он мимолетно слушал как поют другие. Весьма слабые навыки. Однако они все выходили оттуда такими счастливыми. Будто уже выиграли. В чем была особенная прелесть Маринсанны, которая курировала их подготовку к сию мероприятию, так это то, что она однажды тоже пела там. И вернулась, что странно. Она знала все тонкости происходящего события. И вот, объявили их имена: Алан и Ариэтта. Вместе, под руку, они вышли на сцену. Прожектора били в глаза, отчего по началу зал был и вовсе не виден. Они начали петь. В этой песне первым вступал Алан и с его уст полились строки: — Первый день чудесного торжества. — Под занавесом божьим, — продолжила Ариэтта. Они так и продолжали петь, повторяя и продолжая фразы друг за другом. Такая уж была эта песня. И лишь в середине, кульминации, и в самом конце наступал унисон. Он вспомнил то ощущение во время пения перед преподавательницами. Чувства. Он тренировался петь, как это называлось, «с душой». По своей памяти, душу дьяволу он никогда не продавал. Но это давалось ему не всегда. Но стоило лишь подумать о ней… Об ее игре на фортепиано, очаровательной родинке под глазом… Да, в этом был смысл. Она была смыслом. И сейчас, думая о ней, он вкладывал в песню нежность, душу и свою вселенную, что жила в нем. Она завершила песню словами «и все мы живем под богом». Далее у них было еще две песни. Здесь нельзя было исполнять весь репертуар, состоящий, по меньшей мере, из пятнадцати песен. Они пели лишь три. Как раз пение их и оценивали те, кто был ответственен за проведение великого концерта. И трех песен весьма хватало для того, чтобы продемонстрировать свое мастерство. И все же, когда они закончили первую песню, Алан на пееферии зрения заметил, что она легонько улыбнулась.

***

Нельзя говорить о том, что если кто-то чего-то достиг, то у него обязательно талант, что ему это далось легко. Ведь иные не достигли. Может, у них таланта меньше. Это неверная мысль. Всё определяется трудом. И вот, Алан и Ариэтта уже стояли перед главной составительницей концерта. Пройти отбор было не сложно. Если ты умеешь петь. Они корректировали программу. Сейчас нужно было петь всё. Но с этим не было проблем. Да, их оценивали, но это происходило в спокойной обстановке. На сцене какого-то зала из этого места. Кроме составительницы концерта присутствовало еще много старичков, старушек и людей не старых, но и не блещущих молодостью. Они все переодически одобрительно кивали. Иногда нет. Они, смотря в глаза этим людям, пели. Иногда Алан отводил взгляд на красные тюлевые занавеси сцены. Что-то в них явно было. Притягивающее взгляд. А на лице парня сияла слегка надменная улыбка. Он получал удовольствие. А девчонка не улыбалась. Будто подходила к делу со всей серьезностью. А может, ей просто было несколько некомфортно здесь находиться. Кто знает. В итоге, программа была скорректирована. Песни слегка поменяны местами, а две вообще убрали из программы. И в нескольких важных местах изменены интонации. Главная женщина была довольна. Ее лицо светилось деловой улыбкой. Алан даже не стремился запомнить ее имя или лицо. Все равно они здесь ненадолго. После этой длительной пятичасовой репетиции их наконец отпустили в комнату. Какие-то люди постоянно ошивались вокруг них. Портные снимали мерки. Особенно забавно было, что это все происходило в их комнате. Алан мог бы быть наблюдателем того, как снимают мерки с девчонки, прося ее раздеться. Но вовремя отвернулся в свою партитуру. Их явно не волновало, кто и что увидит. Затем осмотры у скольких-то врачей. Алан в целом не любил врачей. К медсестре их приюта он вообще не подходил, и даже старался держаться дальше от этого проклятого места. Ведь слегка переступив кабинет врача ты сразу слышишь «снимай всё». Некомфортно. Потом еще какие-то странные махинации, которых парень не понимал. Но пройти всех врачей пришлось. Точнее, они сами к ним пришли. Затем была какая-то корректировка питания и им на завтрак, второй завтрак, обед, второй обед или, как это назвали, полдник, и ужин приносили более питательную пищу, чем они вообще привыкли есть. Откармливали на убой, что ли? Им это объяснили лишь тем, что вдвоем они словно «кожа да кости» и для того, чтобы выглядеть прилично, им надо выглядеть более здорОво. И все же, такая резкая смена рациона, вкупе с совершенно неизвестной и непривычной едой в таком количестве не прошла легко. Они просто не могли съесть те порции, что им приносили. Однако Алан сделал вывод, что это была лучшая еда в его жизни. А еще у них каждый день были репетиции по пению. Самое понятное для них в этом месте. Остальные моменты были им абсолютно не ясны.

***

Все вокруг происходило с невероятной скоростью. Длинные репетиции. Куча различной подготовки. Целый месяц состоял лишь из этого. В это время было совсем мало возможностей остаться наедине со своими мыслями, а наедине с самим собой и вовсе не было. Непривычно и даже немного неприятно. Но этот опыт дал ему новые поводы для размышлений. И он пришел к новым выводам.

***

За окном пару часов назад прошел дождь. Алану нравился запах свежести. Он, во времена жизни в школе, любил иногда погулять под дождем. Это явление природы рождало в нем концентрацию на своих мыслях. Разговоры с самим собой казались более наполненными. И вообще, если хочется поговорить с умным человеком, то почему бы не поговорить с собой? Пускай и в собственной голове. Было темно. Ночь. Завтра тот самый день. А Алан не спал. Сна не было ни в одном глазу. Она тоже не спала. Не было волнений. На самом деле парень предполагал, что перед выходом на ту самую сцену, на сцену, ранее казавшуюся ему чужой, а сейчас по факту уже «его сцену», он будет волноваться. Сейчас он был абсолютно спокоен. Может еще не пришло время для волнений? Вот за пару часов до концерта он начнет трястись от страха? Конечно же, не подавая виду. Ответ на этот вопрос он не знал. Но пока что был спокойнее давно почившего мертвеца. Она тоже не волновалась. По крайней мере, он не видел в ней волнения, а в ее глазах страха. Но он понимал, что не знает, какой она бывает в моменты страха. Он видел ее только в двух состояниях - как певицу и как пианистку. Он не знал ее как человека. Он не видел ни ее радости, ни слез, ни ненависти. Или видел? Было так занятно. Прошло уже много месяцев с того момента, как он впервые услышал ее игру на фортепиано и стоял за дверью кабинета и слушал. А сейчас они поют дуэтом и они будут выступать на той самой заветной сцене. Он даже не чувствует к ней той ненависти, что была раньше. В комнате пахнет сиренью. Ему нравится это. Те несколько лет назад он стремился ее переплюнуть. Да, быть номером один лучше, чем быть номером два. Но даже при этом моменте, он даже не думал о том, что они будут выступать на одной сцене. Раньше она выступала сольно в гордом одиночестве. И он также. А сейчас они уже больше месяца живут в одной комнате. Наслаждаются тихой ночью, переодически прерываемой чириканьем птиц. Хоть поздно, но на улице еще светло. Сумерки. А в комнате все в полумраке. Он много раз сталкивался с этой атмосферой и считал ее самой лучшей, что только может существовать. И сейчас девчонка, закутанная в любимую шаль выглядела как идеал, как скульптура великого мастера. Наверное завтра на сцене эта «идиотка», как он по началу считал ее, будет блистать. Ее тонкие ноги стали выглядеть получше, лицо округлились, стала лучше видна талия. Не зря их откармливали и заставляли вести здоровый образ жизни. Массаж и всякие косметические процедуры не прошли даром. Но Алану все это было не очень комфортно посещать. И все же. Завтра тот самый день. Есть ли у него сожаления о чем-то? Определенно нет. Знает ли он, что будет делать послезавтра и вообще дальше по жизни? Тоже нет.

***

Наступает назначенный час. К этому моменту у него волнения ни прибавилось ни на йоту. Лишь тремор в руках проснулся, который начинался после переработок. Но это не страшно. Он с зализанной прической, которую ему сделал визажист, в пиджаке, с галстуком, в штанах и в нагуталлиненых черных туфлях. Он не знал, сколько стоил весь этот прикид. Но все было совершенно новым. Наверняка очень дорого. Он даже не ожидал, но ему еще какой-то макияж сделали. Чего только в жизни не бывает. И все же. Оно скоро начнется. Надо собраться. Когда он был в своем лучшем прикиде за всю свою жизнь, визажистка, очередная женщина, лицо которой он даже не старался запомнить, сказала ему, что он может идти. Выйдя из своей гримерки, его собственной, личной, чего никогда еще у него не было, он оказался за кулисами. Слышался гам. Наверняка их зрители занимают места. Вообще Алан даже не знал где они с Ариэттой находятся. И это даже не из-за его плохого знания географии. Их сюда везли на каком-то поезде без окон, затем еще на каком-то чуде техники. И так три дня путешествий. Они находились где-то, но где, было не ясно. И не сказать, что их вдоем это волновало. За последний месяц многое случилось. Пара минут и двери гримерки Ариэтты открываются. Оттуда выходит девушка с абсолютно волшебной прической, которую явно не раз полили лаком, чтобы такое великолепие, а именно высокий пучок с вылезающими из него волосами, будто пиками точеными. Красиво. А одежда - белое воздушное платье, еле доходящее до колен, с маленькими рукавами, зато с гигантским шлейфом. У нее были белые перчатки и такие же белые туфельки на небольшом каблуке. А лицо идеально белое, с ярко-красными губами. И все же, ее глаза были такими как и обычно, даже несмотря на небольшие стрелки и макияж. Такими же холодными и рассудительными. Да, она была глупой на математике, но в плане пения была той еще хищницей-пантерой. Они обменялись взглядами. Ее взгляд чуть скривился и стал более узким, делая ее похожей на лисицу. А губы исказились в подобии улыбки. Алан не знал, как смотрел на нее. В это мгновение он не контролировал свои эмоции на лице. И все же это было не особо важно. Она подала свою изящную руку в белоснежной-прозрачной перчатке и произнесла: — Пошли. Первые слова, сказанные ею за долгое время. И вот, положив свою руку на ее, он, не торопясь, пошел. На сцене было темно. Перед ними был лишь синий занавес. Сцена была гигантской. Какой же огромный должен быть зал? По крайней мере, на таких сценах Алан еще не выступал. Они в последний раз повернулись друг к другу. В голове у Алана будто прошел разряд. «Почувствовал силу тока», так сказать, как ему угрожала учительница. Любовь как ее там… Прошел буквально месяц и ее лицо, как и ее имя практически стерлись из головы парня. И ему было без разницы. Уже без разницы на все, кроме этого момента. Он смотрел на Ариэтту, а она на него. И улыбалась. Что странно. В голове промелькнула мысль, что они выступят и все будет хо-ро-шо. На ее шее была белесая полоска, да, он разглядел ее даже в темноте. Шрам, оставленный им. Чем он руководствовался, когда наносил ей увечья? Он до сих пор не мог сказать. И это тоже было уже не важно. Занавес стал медленно раздвигаться. Они повернулись четко вперед. У них еще будет время насмотреться друг на друга после выступления, как было до выступления многие месяцы. И все же, Алану хотелось смотреть на нее. Именно в эту секунду. Когда тюлевый занавес был распахнут полностью, они смогли оглядеть зал. В зале было уже темно. А разряд света, направленный на них, не давал возможности что-либо увидеть в зале. Там должны быть они. И на это было бы тоже уже будто без разницы. Но кое-что привлекало взгляд. Это в самой верхушке зала прозрачное стекло. Оттуда были видны звезды. Да так ярко, и в таком количестве… Алан никогда не видел такой красоты. «Нигде я не видел такой красоты» — так пелось в одном клавире. И ему нравилась эта песня. И все же. Не время отвлекаться. Попытавшись отбросить подобные мысли, он, со всей серьезностью лица, смотрел в глубь зала, хоть и ничего не видел. — Перед вами Алан и Ариэтта, — прозвучал голос, который был будто бы совсем рядом, но будто бы и нигде. Его было слышно во всех уголках зала. Алан чуть не вздрогнул, когда тот резко раздался. — первое произведение «Свет». Они в унисон с Ариэттой начали тихо петь, постепенно делая громче: — Помнишь, как падал лунный свет? Унисон разъединился и спустя пару строк вышло уже двухголосие, когда они пели с разницей то в терцию, то в квинту, то в октаву. Алан четко следил за песней, не забывая ни одного мелизма. Лишь бы все звучало четко, хорошо, со смыслом, с душой… Да, он не забывал про это. И он действительно вкладывал душу. Мысли о ней, ее лице, постепенно заполняли голову. Но ведь надо было об этом думать, тогда он действительно пел «с душой». Только так, весьма странно, оно работало. Первая песня закончилась. Началась вторая. Все вроде шло без запинок, без проблем, И-де-аль-но. Годы пения не прошли зря, месяцы отладки программы — тоже. Песня лилась как река, звонкой была такой же, как и капли, падающие с водопада. И хрустальной словно роса. — Ужель ты забыла то время? — Что наши души видали лучшие дни? — Как ты посмела забыть наше бремя? — Глупость порок, всегда же ты помни. В ее голосе будто звучала насмешка. Ему нравились моменты, когда она в песню вкладывала что-то свое. За это ее и ценила Маринсанна. Песню, которую все пели одинаково, Ариэтта могла спеть совершенно по-своему. Живо и так волшебно. Она пела такие высокие ноты. Это было прекрасно. Песни шли довольно быстро. Это не полифонию петь. Хотя религиозная музыка была весьма специфичной. Настало время той песни, что он сочинил. За все время их пения из зала не донесорсь ни звука. Абсолютно. Будто он вовсе был пустой. Даже обертками от конфет никто не шуршал. Это казалось чем-то невозможным. Песня, сочиненная им... Прозвучит на публику. Публику, от которой зависит судьба целого мира? Да. Это звучит странно. Нет, он, несомненно, считал себя весьма талантливым и незаурядным певцом. И нельзя было сомневаться, что сочинитель песен из него выйдет великолепный. И все же эта ситуация будто бы заставляла нервничать и радоваться одновременно. И в этой ситуации самым греющим душу был тот момент, что она была рядом. Наверное, она даже верила в их успех. Может, ей даже нравились его песни?.. И они начали очередную песню. — Много лет холодные сны, словно тьма, терзали меня. — Но холодный голос твой исцелял. Так тепло, так светло, твою жизнь храня… Ее голос был красив, когда она пела эти строки. Алан даже будто наслаждался этим моментом. И полная луна, что смотрела в стекло купола, тоже. Все было тихо и спокойно. Вдруг в зале раздался какой-то хлопок. Это не могло не привлечь внимания. И всё же. «Ни в коем случае не останавливайтесь» — эти слова были выжжены в мозгу. Даже не переглянувшись они продолжали петь. Еще один хлопок, второй, третий. Голос девчонки даже дрогнул. Яркая алая лазерная вспышка пронеслась по залу. Что-то явно было не так… Не переглядываясь, лишь поя песни, они оба понимали, что что-то не так. Сидящие на стульях уже вскакивали. Пошел шум-гам. Очередной хлопок. Крики и стоны. Хаос. Может, не это ожидал увидеть Алан на своем концерте. И все же. «Ни в коем случае не останавливайтесь». Говорят, в мире существует оружие. Говорят, оно имеет свой звук. От звуков страданий вокруг Алан даже подумал, вдруг что нехорошее случилось. Оружие? Они никогда его не видели, лишь слышали про него. Может это было оно. Алан не совсем понимал... Суматоха продолжалась. Теперь уже было ясно, что что-то летало в воздухе. И калечило. Калечило находящихся здесь. В груди Алана нарастал ужас. И все же. Они пели. Громкий звон и стеклянный купол разбился в дребезги и сотней осколков упал вниз. Алая лампа у выходов горела красным и звучал сигнал тревоги. Но дверь была заперта. Никто не мог выйти. Находящиеся в зале уже не слушали. Им было не до этого. Кто прятался под стульями, кто где… До Алана дошел запах крови. Парень был в ужасе Кто-то стрелял откуда-то сбоку. И если на полу уже лежали тела, то какова вероятность, что кто-то из них будет следующим? И вот. Они замолкают. Новую песню не объявляют. Но они, переглянувшись, легонько кивают друг другу и начинают петь. У нее в глазах такой ужас… Но они такие красивые. И такие грустные. Ее платье слово на свадьбу. А у Алана словно на похороны. Вот они и встретились здесь. На этой сцене. Из глаза девчонки скатывается слеза. Она соболезнует им? Или горюет по себе? И все же, чувствуя ужас, он не забывает думать о «душе». Он не знает кто из находящихся в зале жив. Убьют ли их, певцов? Что вообще происходит? Почему здесь, сейчас и сегодня это все должно было произойти? Почему у него не могло быть настоящего концерта? Губы прокусаны уже до крови. И все же он не останавливается. Поет. Она тоже поет. Мимо его глаза будто пролетает что-то неуловимое. В ухе чувствуется боль… А по шее скатывается обжигающая жидкость. Он не может понять свои чувства и эмоции. В душе что-то сломано. Слезы подступают к глазам. Почему?.. Он не испытывал никаких чувств, не плакал будто с детства. Что же происходит?.. Больно. Это невероятно больно. А песня была про любовь к ближним и свет. А все эти «ближние» уже под светом луны лежат в лужах крови и не шевелятся. Вдруг пуля попадёт в Ариэтту?.. Не дай бог. Он сам не понимает смысл о чем поет. Что-то про глаза, в которых видна вселенная. Он поворачивается к ней. Уже будто без разницы на профессионализм. Но им же надо допеть репертуар! А в ее глазах ведь действительно космос. Она тоже смотрит на него. И без улыбки протягивает руку. Будто бы желая поддержать. Ей и самой нужна поддержка. И все же ему больше нравилось, когда она улыбалась. Вот бы услышать ее голос после пения… Когда она говорит, она говорит по-другому. Не так, как когда поет. Ариэтта-певица и Ариэтта-человек - два разных существа. И он крепко сжимает ее руку. Непрерывная песня продолжается. В голове Алана что-то щелкает. Да. Она ведь как тот самый любимый клавир, она как тихое соло, как разрешающийся в неполное тоническое трезвучие доминантсептаккорд, как большая терция, как петь на рассвете, как глоток воды… Она не такая как все. Именно поэтому он ненавидел ее. И именно по этому… Полюбил Да, это не те невероятные чувства, о которых писали в книгах. И это не дружеские чувства. Это что-то абсолютно другое. Его любовь отличается от той любви, о которой пишут. И все же он имеет полное право называть это любовью. Которую он открыл в себе такой час. Был ли смысл петь? Возможно. Возможно кто-то из них еще был жив. И все же от света прожектора было плохо видно происходящее на креслах для слушателей. И все же слышались тихие стоны. И люди, и любые другие существа перед смертью равны. Они боятся, они борются за свою жизнь. Они умирают. Тихо. Исчезают бесследно. И все же Алан никогда не мог понять, зачем это происходит и куда они деваются. Был человек и нет. Ты с ним никогда не поговоришь. И все же это странный механизм. И они продолжали петь. Но они уже смотрели друг на друга. Осталось всего несколько песен. Их не трогали. Это была атака людей против инопланетян, чтобы уничтожить правящую верхушку? Выбрали удачный день. Обошли такую защиту, все тщательно спланировали и… Алан краем глаза заметил что-то странное. Он ринулся перед Ариэттой. Она не успела среагировать. Он хотел защитить ее. Своей спиной. И все же… Пуля пролетела мимо. И задела шею девушки. И уже ничто больше не волновало Алана. Ни кровоточащее ухо, ни стонущие зрительского зала. Белое платье невесты было окроплено кровью. Она закашлялась и упала на колени. Не могла стоять. Уже не пела. Кашляла кровью. Дрожащие руки в белых перчатках, что закрывали рот, стали красными спустя несколько мгновений. А в ее глазах читался неописуемый ужас существа, что боится смерти. Она переводила взгляд с красных рук на Алана. Он лишь обнял ее так, что своей головой она опиралась на плечо, и тихо напевал: — А чего хотела бы ты? А чего хотел бы я сам? Это была последняя песня.

***

Он очнулся на больничной койке. Голова гудела, а пить хотелось невыносимо. Но все его мысли были лишь о ней. Как она там?… Составляя логическую цепочку происходящего, совсем скоро, после окончания последней песни, он сам потерял сознание, вслед за тем существом, что от страха тряслось у него в объятиях. И все же он был жив. Но она?… Дежурная медсестра, лишь заметив, что пациент очнулся сразу же кинулась к нему. А затем привела ту самую организаторшу. — Это было всё спланировано. Благодарим за участие в нашем плане, — четко и по делу произнесла она. — Вы профессионал своего дела. Пели, не прерываясь. Алан лишь кивнул, а затем тихим голосом спросил: — А как там она?

***

План по уничтожению верхушки инопланетян был выполнен успешно. Земля была готова к атаке инопланетян. Однако прошли переговоры и этого не прозошло. А Алан и Ариэтта были вписаны в историю как последние певцы великого концерта, который и положил окончание эпохи жизни под инопланетянами. Жизнь стала по-настоящему мирной и спокойной. В тот год, когда все приготовления были завершены, молодые девочка и мальчик выполнили свой долг лучше, чем кто-либо. Так везде и было записано. Они стали живыми легендами.

***

Время лечит раны. У открытого окна с занавесками, колыхающимися от ветра, сидит Ариэтта. В комнате свежо, а за окном шел дождь. Она выглядит божественно. Белое аккуратное платье, отросшие черные волосы. Создаётся впечатление, будто своим разумом она находится не здесь, а где-то очень-очень далеко. Или и не здесь вовсе. Алан подходит к ней, покрывает кружевной шалью плечи. Девушка возвращается в сознание и смотрит на него своими черными глазами. Такими пустыми. Парень легонько касается ее волос, аккуратно их перебирает. Ему нравятся ее отросшие локоны. Он наклоняется и их губы соприкасаются. Так легко и непринужденно. Она не отстраняется. Но и не испытывает того же. Его чувства можно назвать любовью, но своеобразной. Не к той, что привыкли люди. Но взгляды, которые соприкасались друг с другом с самого детства уже стали родными. Он не запоминал ни чьих имен, кроме ее. Они живут вместе и их брак благословила сама религия. Она была никому не нужна после своего триумфа. А Алан решил, что может забрать ее себе. У нее никого не было и в целом ей было без разницы. После того дня, им было выделено имение с садом, в котором они посадили сирень. Они были обеспечены на всю жизнь вперед.

***

Она больше не может петь. Не может молить бога за жизнь мира. И весь отведенный век будет хранить молчание. Такие желанные слова, которые хотел услышать Алан после выступления, он не услышит никогда. И все же, он прекрасно жил с ней, и они вдвоем молчали в обществе друг друга. Им было комфортно так. У окна, в котором видно голубое небо и свободные птицы, сидя за фортепиано, она играет произведения, и музыка льется из под ее рук. А Алан поет под ее аккомпанемент. Она такая милая, когда играет на фортепиано.