soullesses

— Нужен опекун. Диалог не клеился. И ебануть бы, разнести всё и вынудить сделать так, как надо. Жутко, но агрессия — способ его проявления. Внешне он, конечно же, остался спокойным. Лишь глянул на медсестру из-под челки нечитаемым взглядом и молча стал давить. Плечо не просто ныло, с каждой секундой казалось будто к костям приложили палки и щебнем раздробили под кожей. Терпеть было невозможно. — Он будет через 20 минут, — Уин сказал, что будет через двадцать минут и обычно он ответственен в этом плане. Проблема в том, что двадцать минут сейчас — вечность. Холодный пот прошелся вдоль позвонков вынуждая футболку противно липнуть к спине. Чертова больница, чертова бюрократия и чертовы правила. Даже если ты будешь подыхать, важнее расписаться чтобы даже после смерти у твоего духа не осталось претензий. Кондиционер на ресепшен едва работал: шумный, пожелтевший и пускавший потоки воздуха лишь по одной траектории. — Тогда дождитесь и лишь после можно обратиться за помощью. То, что он пришел на своих ногах, очевидно, не попадало под категорию срочных и умирающих людей. Бессилие накатило так внезапно, что всё что ему оставалось, так это беспомощно взглянуть на медсестру. Та была далека от эмпатии, как и сам он, однако боль могла любого выжать, а прямо сейчас было так больно, что он все же не выдержал, пошатнулся и упёрся всем телом об белоснежный стол регистрации и задышал глубоко и шумно, надеясь, что это поможет. Нужно было пойти в какой-нибудь платный кабинет, нужно было сообразить, но боль напрочь отключила деятельность мозга и он едва дополз до ближайшего травмпункта. Холодный пот будто лишь усиливал тошнотворное чувство, казалось, словно уже не только спина, но и все тело начало болезненно скручивать. Минуты тянулись бесконечно, ожидание давило на виски. Казалось, будто ещё чуть-чуть и он позорно разревётся как строптивая девка. — Ты в порядке? — до него осторожно дотронулись, словно он фарфоровая кукла. Сил на то, чтобы обернуться и взглянуть на смертника, совсем не было, так что он лишь едва мотнул головой и краем глаза заметил блондинку, которая наклонилась слишком близко и заглядывала в лицо чрезмерно пытливо. Отвечать не хотелось, он и не собирался. Отвернулся и уткнулся лицом в согнутый локоть, казалось, что его вот-вот вывернет от боли. Чудеса красноречия и доброжелательности внезапно проявила медсестра на стойке. — Вы опекун? Он пожаловался на острую боль в спине, очевидно, она прогрессирует. Чтобы зарегистрировать и помочь мы должны связаться с опекуном, кажется, он несовершеннолетний, — на лице действительно показалось сожаление. Хаджун проскрипел сквозь стиснутые зубы: — Мне есть 18. — Юридически, в Корее возраст совершеннолетних считается 21 год и старше. Если вы опекун, вы можете подписать документы и мы примем его, — она снова обратилась к блондинке. Хаджун и не думал, что она вдруг согласится и подпишет документы, останется рядом с ним и под её просмотром будут совершены все дальнейшие манипуляции. Но она вдруг загорелась ёбаной решимостью, кивнула и протянула руку за ручкой: — Оформляйте. Судьба — сука, иного и не скажешь. Выбора нет, потому что боль съедает каждую клетку его тела. — Ты ведь не против? — спросила она и он только и смог что качнуть головой. За пару минут на стойке регистрации оформили все необходимые бумажки, а медсестра под руку повела его к одной из кушеток скрытых за шторами. Он завалился всем телом и стал отключаться, будто сознание почуяло, наконец, безопасность и позволило себе расслабиться. Стало радостно, потому что блядская боль стала отступать. — Подними руки, — послышалось туманно где-то в сознании и он попытался это сделать. Кажется, его раздевали. Очнулся он когда за окном небо было ярко-красное, закат простирался во всей красе. Он с ужасом прислушался к себе, выискивая малейшие зачатки боли и не ощутив ничего подозрительного, облегченно выдохнул. С правой стороны послышалось шуршание и с трудом обернувшись, он увидел блондинку которая сидела на стуле и копалась в телефоне. Она не заметила, что он очнулся и продолжила залипать в телефон с пугающим усердием. — Эй, — едва прочистив горло позвал он её и блондинка вскинула голову. — Привет, — по лицу ничего непонятно, а по глазам складывалось ощущение, будто она рада видеть его проснувшимся. — Ты как? Лучше? — вежливая учтивость резала бездушием. Он кивнул, стоило поблагодарить, но ком в горле мешал что-либо сказать. — Твой друг приходил. Он заплатил за лечение и ушёл, сказал, что наберёт тебя. Хаджун снова кивнул. Созрел вполне логичный вопрос. — Ты чё тут? Она вдруг зарделась, отвела взгляд и как-то смущенно ответила: — Не знаю, казалось неправильным уйти вот так, когда ты без сознания. Тишина стала осязаемой. Он глядел на неё как на дуру. — Я позову медсестру, — сорвавшись с места, блондинка скрылась из виду так резко, что только и сверкали пятки. Хаджун тупо уставился на желтую шторку, в голову не шла ни единая мысль. Ебейшая пустошь. Вернулась блондинка с врачом. Высокий и коренастый мужик с зализанными волосами и белоснежным халатом, который глядел на него неодобрительно. — Травма спины. Удар между пятым и шестым ребром, гематома на семь сантиметров, пара треснувших рёбер и растяжение у девятого позвонка, — он проговаривал диагноз будто какой-то вердикт. — Как ты получил эти травмы? — рассказывать о том, что вчера он был в клетке в бою трое против одного, казалось, немного неправильным. Он промолчал, док же, будто зная что ответа не будет, продолжил: — И это вкупе с разбитыми костяшками рук, множественными гематомами на руках и на скуле. Не расскажешь? — Не расскажет, — вдруг встряла блондинка и Хаджун, как и док, удивлённо на неё вытаращились. — Вы написали рекомендации? Ему можно идти? Док прочистил горло, поправил сползающие очки и деловито сообщил: — На стойке вы получите все предписанные рекомендации. Советую заглянуть на повторный прием через две недели. Будьте здоровы. — Спасибо, — она поклонилась доктору и тот сделал то же, оставляя их наедине. Хаджун чуть резче поднялся с места, чувствуя как спина всё же болит. Оказалось, на нём не было ничего кроме спортивных брюк. Обувь и кофту он заметил у ног. В тишине одевшись и направившись к выходу, он вдруг обернулся выискивая взглядом блондинку. Она шла чуть поодаль, будто неуверенная в дальнейших действиях, плелась позади него. — Идём, — стоило позвать её, как шаги стали чуть резче и увереннее. На выходе медсестра выдала им бумажки, которые он запихал в карман не удосужившись аккуратно сложить. Стоило выйти из уёбищного центра на улицу, как в лицо подул холодный осенний ветер, но даже эта сука была неспособна затмить воодушевляющее чувство жизни. — Ты чё тут забыла? — вдруг спросил он, замечая, как она кутается в свою куртку, прячась от ветра. — Тоже обращалась, потянула икры на тренировке, — он кивнул, вполне логично, потому что этот уёбищный центр географически находился близко к ним обоим. Он знал, они все учились в тэяновской школе. Снова на миг тишина между ними стала слишком уж очевидной и давящей. Неловкость которую чувствовали оба и напряжение, которое чувствовал конкретно он, влияли не очень благотворно на настроение. — Эм… ну, в общем, пока? — вежливая улыбка на миг отразившаяся на её лице обнажила ровный ряд зубов и блядскую ямочку на щеке, едва заметную. — Береги себя, — махнув напоследок ему рукой, она засеменила в противоположном направлении. Ветер растрепал длинные девичьи волосы и со спины она вдруг стала похожа на какую-то пугающую космею. Наверное, нужно было предложить ей кофе? Или заказать такси? Что-то, что помогло бы избежать этого горького разочарования в животе. Он этого не сделал и жизнь снова пошла своим чередом по пизде. Он как псина сутулая, изо дня в день варился в дерьме обывателей, стараясь выжить и прожить чуть дольше чем хотелось. И злость привычная выжигала внутри всё, превращая нутро в выжженное поле. Он никогда так не был искренен в своих чувствах, ненависть его была честной, от самого сердца, из самых глубин души. И все косые взгляды, чужое осуждение, перешёптывания и кармические пророчества где ему нарекают изо дня в день смерть в каком нибудь мусорном баке — всё это он перемалывает в себе и сжирает, подпитываясь. Правда изредка, особенно холодными ночами, когда лицо заплывает от синяков, а руки снова стираются в кровь, зачем-то вспоминает блондинку. За эти месяцы они лишь раз пересеклись, и даже тогда едва ли она увидела его. Он увидел её первым издали, она широко улыбалась, светилась вся. И ему стало дурно, так дурно что в тот вечер он поднял столько кэша, сколько обычно поднимал неделю. Дури в нём прибавилось и злоба, отчаянная, до дрожи продиравшая. Он тогда билбилбилбил, не разбирал лиц соперников, в голове крутились совершенно непривычные мысли. Отчаяние, безысходность и ярость клокотали в нём, и желание, такое желание, тёмное, страшное, из недр глубин идущее. Он никогда в себя не заглядывал так далеко, боялся того, что встретит. И в тот вечер эти демоны готовы были прорваться сквозь плотину, сквозь те крохи человечности что в нём оставались. Усилиями воли он остался в себе и сохранил не только свою жизнь, но и парочку чужих. Его пугало, что одна случайная встреча вынудила слететь с катушек. Так что, вторая случайная встреча серьезно стала причиной беспокойства. — Привет? — встретиться в круглосуточном не входило в его планы, встреча с ней вообще не планировалась. Мозговая деятельность всегда давалась с трудом, но он четко понимал, что связываться с ней — себя разъебать, поэтому совершенно справедливо рассудил забыть, стереть и не думать, не вспоминать, не искать профили в сетях для своего же душевного равновесия. Он кивнул. Игнорировать было слишком горько, потому что нетерпение внутри всё-таки вынуждало смотреть в глаза и запоминать. Он помнил горечь разочарования того вечера у больницы, когда хотелось окликнуть, остановить, но было нельзя. Всё ещё нельзя, она норовила разъебать его шаткий мир, но любопытство кошку сгубило, а она смотрела так, будто действительно была рада видеть. — Будешь? — она кивнула в сторону стойки у окна, лишь тогда он заметил рамён и кимпаб, а рядом упаковку не открытого сока. Ничего не ответив, он прошел вглубь магазина за своей порцией, а она, будто бы это обыденное, уселась на своё место и убрала рюкзак на другу сторону, освобождая место. Это ведь ненормально, не так ли? К этому нельзя привыкнуть, это не привычный вечер. — Странно, — сказала она вдруг, будто читала мысли. Глаза её смотрели вглубь темнеющей улицы, туда, где один за другим зажигались фонари. Мелко моросил дождь. — Так привычно сидеть и есть с тобой. Будто мы не чужие, будто мы друзья. Он ничего не ответил. Потому что, что тут добавить? Хаджун был полностью солидарен. Взгляд невольно скашивался к ней, пока они ели. Какие мысли у неё в голове? О чём думает? — Что? — спросила она вдруг когда он снова посмотрел на неё. Он снова ничего не ответил, а она не стала что-либо переспрашивать. Будто заранее знала какой он человек. Убрав за собой и выйдя на улицу, его снова окутало то мерзкое чувство: не хотелось отпускать, не хотелось прощаться и снова делать вид, что её не существует. Вряд ли она об этом парится, это его жизнь норовит начать кружиться вокруг её оси. Это он нуждающийся. Её жизнь не пойдёт под откос, в ней всё стабильно. — Не хочешь прогуляться? — она не ожидала, он это сразу понял. И без того большие глаза стали почти круглыми. Никто из них не произнёс ни слова, но вместе и неспешно они шли вдоль дороги где был довольно оживленный поток машин. Шум раздражал, хотелось тишины. Вероятно, их мысли совпали, потому что она спросила: — Свернём? — кивнув на узкую улочку, которая вела к аллее. На аллее было тихо и безлюдно. Хотя погода казалась довольно приятной. — Ты можешь проводить меня домой, — сообщила она, указывая пальцем в сторону блестящих высоток. Знакомый жилой комплекс в котором жил один из его заказчиков, зажиточный кусок дерьма. Он давно перестал париться по поводу себя. Правильнее было бы сказать, что он почти никогда не забивал себе голову перспективами, будущим и прочим дерьмом. Он жил здесь и сейчас, потому что это был единственный доступный способ существования. Но глядя вперед, на возвышающийся дом с панорамными окнами и на неё, идущую рядом, в голову лезли непрошеные мысли и желания. Далекие и туманные образы, чужие, они прорисовывались в голове все чётче с каждым шагом. Семья. Дом. Будущее в котором он кто-то значимый. Желудок вдруг сжался. Хаджун остановился, замер, глядя на неё. И нетерпение вдруг защекотало затылок, вынудило схватить её за руку и прижаться к губам крепко. Нет места нерешительности, он поцеловал её влажно, языком раскрывая губы. Сжал талию болезненно, так что она простонала. И когда губы раскрылись, он юркнул языком целуя жестко. Он бы не стал протестовать, если бы она оттолкнула. Конченный ублюдок, но насиловать и быть конченным в постели были слишком даже для него. Может потому, что секс был одним из доступных в его жизни удовольствий, как знать. Может, он всё придумал. Может, напряжение сквозит лишь в нём, потому что таких ахуенных он никогда не встречал. Потому что такой в его жизни никогда не было, даже отдаленно похожей. Она была особенная, другая по всем параметрам которые превышали его собственные в неисчислимые. Но когда она ответила, когда её губы стали податливее, а тело прильнуло ещё ближе, он выдохнул и сдался на милость всем чертям блядским. И хотеть её, такую, было чем-то естественным. С первой встречи? С первого взгляда? Это было так давно, что точно уже и не помнил, увидел ли он её на гоночной трассе сначала или же на площадке. Остановиться пришлось, когда он почувствовал влажный язык на своей шее. Она целовала до отметин, впиваясь в него. Точно течная омежка, Хаджун был готов застонать. — Ко мне? — он так мало говорил с ней, и задавать такой вопрос пропустив десятки других, более логичных и уместных, было неправильно, но будоражило пиздец как. — Ко мне, это быстрее, — голос низкий, потому что она возбуждена не меньше. Он чертовски пожалел что не на байке сегодня. До дома они дошли будто в тумане. Ему хотелось взять её за руку, но жест этот показался таким незначительным и глупым. Правильнее должно быть иначе. Он никогда не был отягощен какими-то моральными качествами и правилами, но с ней хотелось поступать правильно впервые в жизни. Хотелось быть таким, какого она заслуживает, дерьмофакт, но он вообще не подходил ей даже для того, чтобы просто переспать. Уже в лифте, глядя на неё, Хаджун думал лишь о том, что поступает абсолютно неправильно. Будь на её месте кто-нибудь другой, едва ли бы его это озаботило, он трахался прямо на лестничной площадке клуба, он был далёк от каких-либо этических норм настолько, что иногда становилось мерзко самому от себя. Он любил секс в любом его проявлении: абсурдный, грязный и лишенный всякого достоинства, привычный в таком виде. Ему отдавались за просто так и он никогда не брезгал этим вниманием. Это была его нормальность, а с ней, с блондинкой, всё становилось сложнее, страшнее и волнительнее. Может быть, потому что в этот раз секс смежился с чувствами, или потому что она была особенная, гадать не приходится. Ясно как день, такого в его жизни не было. — Заходи, — квартира встретила тёмным коридором. Она не удосужилась включить свет, толкнула к стене и прильнув, потянулась за поцелуем. Хаджун не собирался отказывать себе в ней и потому ответил со всем пылом на который только способен. Целовалась она влажно, горячо и умело. Подумать только, что она целовалась лучше всех шлюх которых он перетрахал, и внутри все дрожит от нетерпения. Хочется включить свет и разглядеть её всю, поэтому он отрывается и почти хрипит. — Комната где, — в темноте этого не видно, но судя по выдоху, она усмехается. Хватает его за руку и ведёт за собой. По ощущениям путь выдается не столь коротким, как мог быть в апартаментах поменьше. Она буквально вталкивает его за собой но не успевает что-либо сделать, потому что он оказывается быстрее. Это похоже на короткую борьбу за главенство и он нисколько не удивлён. Хаджун будто заранее предугадывает её действия, словно бы ему удаётся заглянуть за шторку, чуть глубже. Будто бы она позволяет узнать себя чуть ближе чем есть. — Включи свет, — не то просит он, не то приказывает. Обычно голос не выражает вообще никаких эмоций, но в это мгновение он уже не так уверен в себе. Она щелкает выключателем и хмурится от резкости света. Глаза блестят, а губы распухли и раскраснелись. Хаджун мельком окидывает взглядом комнату и приметив кровать, а рядом небольшой диван, толкает её к нему. Она так послушна и кажется такой неискушенной, что руки начинают подрагивать, а в штанах пульсирует уже куда болезненнее чем десять минут назад. Усадив её, он сначала раздевается сам, для начала стягивая с себя лишь верх одежды. Влажный блеск её глаз означает одобрение, кажется, ей нравится его тело. Встав между её ног, он сначала чуть резче хватает её за руку и аккуратно проводит ею по своему животу. Пальцы у неё ледяные, так что соски твердеют мгновенно. — Делай что хочешь, — голос звучит неестественно, будто и не его вовсе. Шелли поднимает глаза и смотрит на него снизу вверх несколько секунд, а затем делает то, что вынуждает его поднять голову к потолку и загнанно задышать. Прелюдия и ласки могут быть разными, он умеет делать приятно себе и часто следит за удовольствием своих пассий. Редко когда бывало, чтобы он терял голову от возбуждения настолько, что стонал или вёл себя непривычно и странно. Ему нравилось, когда минет был достаточно глубок, но он никогда не думал, что ласкать языком живот может статься куда более чувствительным. И не то чтобы он этого никогда не ощущал, но сейчас разница была настолько ошеломляющей, что он так и сделал: задрал голову к потолку и застонал. Казалось будто кожа стала такой разгоряченной и чувствительной, что каждый её вздох отпечатывался в венах и нервных окончаниях. Она целовала, ласкала языком и лизала так, будто поедает ёбанный пломбир, и при этом поглядывала снизу на него и забавлялась с его реакции. Голова кружилась от восторга. От происходящего. От огня в глазах. Невинные ласки стали более интенсивными, в какое мгновение она опустилась перед ним на колени он упустил, но зашипел и рыкнул, когда она стянула с него спортивные штаны с боксерами и подула на член который обильно сочился. Смазка растеклась по всей длине, он был похож на кабеля который учуял сучью течку и нетерпеливо подрагивал. — Возьми в рот, — хрипло попросил Хаджун, готовый сброситься с высотки, если она этого не сделает. — Возьми глубоко, — даже в самых смелых мечтах о ней картинки были куда более целомудренными. В них они трахались в миссионерской позе, потому что фантазии было плевать на все остальное, он хотел быть в ней. И когда она взяла в рот, сначала начисто вылизав его и играясь будто болванка, он снова застонал запрокинув голову. Несколько секунд она не шевелилась, давая привыкнуть к ощущениям, но затем вобрала так глубоко что невольно закашлялась. Хаджун придержал её распущенные волосы, чуть двинул бёдрами назад, вытаскивая член из её рта меньше чем наполовину. — Не торопись. Если уж честно, то её нетерпеливость сводила с ума. Она с новым усердием облизала кончик языком проникая в щель, затем обвила губами и стала сосать медленно но звучно, громко и с хлюпаньем. Он не мог отвезти взгляда от этого зрелища: как её губы смыкаются вокруг его члена, как она влажно причмокивает и как закатываются её собственные глаза в удовольствии, пока он гладит её и постанывает. — Хочешь чтобы я кончил? — он до ужаса хотел кончить ей на лицо, или в рот, куда угодно. Вместо ответа она едва заметно кивнула, тогда он зафиксировал её голову и несильно сжал волосы на затылке, двигая бёдрами резче. Упираться в стенки её горла было поистине ахуенно и мягко. Она сжала губы вокруг него чуть сильнее, идеально для его темпа, наверное поэтому кончил он сразу изливаясь ей в самую глотку. — Пиздец, — только и смог выдохнуть Хаджун глядя на её довольное лицо. Вся прозаичность и любая драма которую он крутил у себя в голове пол вечера, вся эта хуйня исчезла. В голове стало пусто, сейчас им руководило лишь желание. Желание выебать её так, чтобы стонала, орала и плакала от волны оргазмов. Грубость в это мгновение возбуждала. Он дёрнул её за руку, вынуждая встать с колен, присосался к губам будто гланды вылизать хотел. Буквально выдернул замок на кофте и почти порвал нижнее бельё. Она не выказала и малейшего сопротивления, такая же ебнутая, будто лишь сильнее возбуждалась. И когда он смял её груди двумя руками, сжимая и сминая в месиво, когда стал лизать и кусать соски, она, наконец, простонала протяжно и громко. Стало плевать на все эти прелюдии, стало плевать на весь мир. Хотелось всадить в неё по самые яйца, жестко и резко. Стоило стянуть с неё брюки и белье, как он провел рукой по промежности пальцами собирая влагу. Мокрая настолько, что бёдра скользят легко и плавно. Внутри она тесная, горячая и такая пульсирующая. Ещё никогда чужое желание не откликалось в нём настолько. Иметь её хотелось во все щели, но клонировать себя было невозможно, поэтому он трахал и трахал её до тех пор, пока она не зарыдала от очередного оргазма. Она почти скакала на нём будто крошечная куколка, её движения, чувства, вся она — всё в его власти. Её стоны давно перестали быть сдержанными и тихими, она стонала как в последний раз, не замолкая, иногда тянулась за поцелуем и он целовал так, что она пульсировала вокруг него готовая снова кончить. Это было похоже на бесконечный импульс. Они будто поймали волну и дрейфовали на ней вместе, не желая сбавлять темп и обороты. Он буквально чувствовал как обивка дивана мокрая настолько, что впору выжимать. Они оба липкие, на животах его семя и её выделения, хочется пить, уши будто заложило, но остановиться, замереть и выдохнуть он не мог. Конец этой ночи станет концом его жизни. Величайшее фиаско. Они оба выносливы достаточно чтобы не останавливаться и этот марафон продолжился вплоть до утра. Ближе к утру она всё же отталкивает его ладонью в грудь. — Хватит, — абсолютно обессилена. Лежит под ним не в силах раскрыть глаз. Хаджун навис над ней, разглядывая и рассматривая. — Не могу больше. Пить, — он заметил кувшин с водой на столе где валялись книги и ноутбук. Налил ей стакан и помогая приподняться, приставил к губам чтобы она могла вдоволь напиться. Её вырубает почти сразу. Она сворачивается как какой-то брошенный котёнок, жмется к нему и Хаджун просто не может проигнорировать то, что в душ они так и не сходили. Осторожно напялив штаны и выйдя в коридор, он несколько минут осматривается. Заглядывает в комнаты, рассматривает просторную и светлую гостиную, и лишь затем идёт в душ. Там он не задерживается надолго, наспех умывшись и одевшись вновь, он достает чистое полотенце пошарившись в шкафах, смачивает его хорошенько теплой водой и омывает ей живот, руки и груди, бедра и промежность. Расстилает постель на кровати и перетаскивает её спящую туда, затем накрыв гостевой диван валявшимся на полу пледом. Правильнее было бы выйти, уйти и оставить её одну. Ведь всё так же как и обычно: её мир не собьется с оси даже на одну координату, есть он или нет его. Это он, тот кто стал зависимым почти сразу, а теперь, после этой ебейшей ночи не думать о ней, не знать её, это что-то из разряда фантастики. Поэтому он укладывается рядом, сжимает её в своих руках и чувствует себя донельзя к месту. Плевать, что там завтра. По колено и по хую. А сегодня есть она, которая жмется к нему, и этого достаточно. *** — Ты и очкарик? — спрашивает он невзначай за завтраком, который Хаджун смог приготовить пока она спала. — Думаешь, если бы встречалась с ним то провела бы с тобой такую ночь? Он лишь пожимает плечами. Что бы она ни решила, он никогда не осудит.