Чайная горечь и сладкий торт

      Тусклый свет гаснет об серые стены затхлой комнатушки, словно истлевшая спичка. Его тихое мерцание врезается в стеклянные шарики глаз, разъедая хрупкий хрусталь сетью синеватых трещин. Это раздражает, но не больше, чем догорающие краски огней умирающих светлячков. Смотреть противно и тошно, но равнодушно до одури. Безразлично, будь их хоть десятки, хоть сотни, хоть тысячи. Будто жнец, собирающий под луной кровавую жатву. Смертельный жнец. Находишься средь них единственным выжившим, но никогда не живущим, а вокруг лишь утопленные надежды, промёрзлая вода и пепельная пустошь. Всё это в рамках одной маленькой комнаты. Пустой, осиротевшей комнаты.       Конечно, здесь была мебель. Безупречно заправленная кровать, начищенный до блеска письменный стол и бархатное кресло с ажурными ножками. Но всё это не имело значения. Холодный ветер грубо касался натянутых струн под тонким слоем фарфоровой кожи и болезненно царапал мёртвое сердце в щемящей груди. Вот почему здесь было пусто.       В синеве глаз, бездонных, словно бушующий океан, застывало янтарными бликами слабое полыхание праздничных свечей, нелепо воткнутых в подтёкший сливочный крем, словно наточенные лезвия в податливую плоть. Торт так и не был тронут. Не был даже нарезан. Лишь таяли на нём декоративные элементы из молочного шоколада и чернея, тоскливо догорали фитили.       Сиэль устало прижимается щекою к твёрдой и бездушной глади письменного стола. Пряди его волос ниспадают на бледную кожу и легко щекочут нос, однако он не обращает на это никакого внимания. Будто под действием гипнотического транса, он отрешённо глядел оледеневшими глазами в разрисованное инеем окно, занесённое свирепой вьюгой. На стёклах ложились белой россыпью витиеватые снежинки, смешиваясь с серебряным бисером звёзд, словно часть чёрного балахона морозной ночи. В его зеркальном взгляде отражался их далёкий блеск и от того внутри всё сжималось до маленькой надломленной щепки, разбитой о песчаный берег волной.       Он был беспомощен перед этим.       Он был беспомощен перед этим, но оттуда, из северной вышины, на него смотрела блаженная грёза, где на родном материнском лице сияла ласковая улыбка, где детские ручки влекли его в свои объятия, где губы трепетно шевелились, произнося искренние поздравления. Где всё было хорошо. Где все были счастливы. Там было тепло и потрескивающее пламя согревало, а стены сотрясались от беззаботного смеха и беспечных улыбок. Всё вокруг было обставлено подарочными коробками с атласными лентами, яркой обёрткой, большими и маленькими. Всюду веяло ароматом шоколада и сладостей и ком не подступал от этого запаха к горлу, заставляя спешно удалиться от наполненного яствами стола. Там было всё… По другому.       Он говорил, что сожалений не было. Но как и все люди, он врал превосходно, по надобности или по привычке, замечая и сам не придавая тому значению. Что всё это для него неважно. Что всё это осталось позади. Он много чего говорил, за что ему не было, чем гордиться. Шрамы это просто шрамы, но только пока их не заденет чьё-то роковое неосторожное движение.       Сиэль протягивает тонкую ладонь к окну и ему чудится что из созвездий складывается звёздный силуэт, манящий его слиться с ночной темнотой. Он почти касается его полупрозрачных пальцев, но свинцовая туча поглощает его в своём сером клубящемся дыме и он исчезает, словно убитый точным выстрелом. Остаётся лишь смириться, что он навеки отрезан от него и скован своей обречённостью, словно старая израненная птица с оторванными крыльями, отчаянно наблюдающая полёт едва оперившихся птенцов в свободной лазури неба.       В дверь постучали. Сиэль вяло перевёл на неё апатичный взгляд и тихо пробормотал: «Войдите». На самом деле видеть никого не хотелось. Ничего не хотелось вовсе.       Себастьян тенью проскользнул в помещение, приковывая густую, словно сожжённая карамель, мглу к своей чёрной безмолвной фигуре. В безжизненном полумраке его глаза напоминали багряные гроздья рябины, пылающие на заснеженных ветвях алым пламенем. В его руках блестел перламутровыми бликами чайный сервиз на серебряном подносе, в котором отражались потухающие огни свечей.       Он хищно обвёл взглядом сгорбленную фигурку своего Господина, болезненную и хрупкую, словно фарфоровая кукла, бутоном увядшей розы склонившуюся над праздничным тортом, как вдова над погребальным саваном мёртвого суженого. И взгляд его из-под полуприкрытых век, оттенённый расстрёпанной чёлкой, словно траурной вуалью, с подрагивающими длинными ресницами и тёмными кругами под усталыми глазницами, был таким же. Он весь был словно сошедший с картины, изображающей великое горе и в каждой чёрточке его профиля, кропотливо вырисованной художником, было оно запечатлено.       На почерневших губах Себастьяна потухла горькая усмешка, острая и зловещая, словно лунный серп посреди беззвёздного неба. Он склонился над его маленькой светлостью, чтобы поставить поднос на стол и черные липкие путы тьмы обвили его худощавые конечности, словно склизкие змеи, но его скорбное величество даже не шелохнулось, безвольно раскинувшись умирающим лебедем на столе.       Тогда Себастьян осторожно подвинул чашку к его обескровленным губам и плеснул в неё тёмную жидкость из крошечного узорчатого чайничка. Его морозные щёки, белые, словно снежные хлопья, обдало горячим паром, но льдинки в тёмно-синем омуте взгляда продолжали прятать за собой невыразимое отчаяние. Он неуверенно сомкнул замёрзшие пальцы на изогнутой ручке, но кажется, не собирался сделать даже один глоток. В горло и куска не лезло. Подступала эта мерзкая тошнота, смешанная с саднящей горло болью неизвестного происхождения. Она будто шла из самой глубины сердца и сдавливала лёгкие призрачными руками.       Жидкость в чашке причудливо закручивалась и казалось, что в ней можно было разглядеть искривлённое отражение комнаты, расколотой на серые незначительные субъекты. Сиэль незаинтересованно пытался отыскать в ней и собственное лицо, но его вид лишь усиливал его мерзкую промозглую меланхолию.       Себастьян терпеливо выжидал, когда он очнётся от своего беспокойного сна, навеянного холодной метелью, перестанет воротить свой носик от тёплого напитка и закончит со своими детскими капризами, но этого не происходило. Весь он был словно ледяная статуя, величественная и изящная, но молчаливая и безжизненная. Он подождал ещё какое-то время, прежде чем подать голос.       — Мой Господин, что-то случилось?       Но Сиэль был безответен. Он сжался до одной маленькой точки и слабо задрожал, пряча лицо от проницательного взгляда демона. Внутри всё жгло импульсом — выпрямиться, принять высокомерное выражение и стряхнуть с себя до остатка эту жалкую ничтожность, словно дорожную пыль с плаща. Но сил было лишь стиснуть зубы и насупиться, рявкнув озлобленной собакой: «Всё в порядке». Совершенно неубедительно и по-детски глупо.       Себастьян усмехается, раскусывая его обман, словно сахарный леденец. Он всё прекрасно понимает. И всё прекрасно видит. Потому спешно задёргивает плотные шторы, укрывая от его взора серебристую звёздную гладь и позволяя шипастым крыльям ласковой мглы лечь на его хрупкие плечи ледяными объятиями.       — Розы отцветают и осыпаются, милорд, чтобы продолжить цвести, когда сойдут снега. Может быть, с той поры уйдет много воды и воспоминания о том, когда они распустились впервые, разлетятся со временем, словно пепел, но розы не утратят своей красоты под гнётом времени. Их гордое очарование лишь примет мрачный оттенок. — тихо проговорил он. — С годами что-то убывает и кажется, что мы остаёмся с пустыми руками, отчаянно сжимающими остывшие угли прошлого. Всё, что нам остаётся — принять это. Та терновая тропа, что вы избрали той ночью, тот выбор, что вы сделали тогда — необратим. Но если вы пройдете по ней, вы выйдете к звёздам.       Сиэль вяло приподнимает тяжёлую голову и устремляет обречённый взгляд в пустоту, из которой смотрели на него черные края чудовищной бездны по краям шипованной тропы. И обжигает язык и ледяные губы горечью чёрного чая, окончательно и бесповоротно забывая, как ощущается во рту сладкий сливочный крем и как выглядят звёздные силуэты в дурманящем призрачном видении.       Себастьян лелеял его звёздные очи, наполненные обжигающей ненавистью и ждал того дня, когда скроет его яркое свечение под тяжёлым чёрным одеялом, а затем серебристо-бисерный пейзаж, к которому его Господин ползёт, сквозь кровавые тернии, подёрнется туманной дымкой.       И больше некому будет сказать:       «С днём рождения».