gluttony

      Евсею нужно, необходимо даже знать — почему это всё так значит. Отчего волнует так голос, отчего волнует слетающее с языка краткое «Ло» (плевать ему, как называть его), отчего завораживают чужие руки-бёдра-бока-лицо...       Рот наполняется слюной, когда он смотрит на мнущегося парня на простынях.       Евсей ничего не помнит, кроме сомнения на лице.

Евсей ничего не помнит, кроме неуверенного кивка.

Евсей ничего не чувствует кроме всепоглощающего голода.

      Ло — или Джон, или Дейви, плеватьплеватьплевать это не важно — вздрагивает от каждого прикосновения к себе. Смотрит внимательно, прищуривая глаза и хмурясь, следит за руками Евсея. А он на пробу сжимает чужие плечи, мнёт ткань, запускает руки под неё. Облизывает губы и гулко сглатывает. Дёргает шарф, грубо сматывая ткань с шеи, смотрит на чистую кожу, белую-белую, неестественно отражающую приглушённый свет в комнате. Не по-человечески. Кожа столь холодная, что кажется, что под руками у Евсея плавится груда железа — но он-то знает, что Ло не просто глупый металл. Что-то в этом другое.       Он...       Он не медлит — резко опрокидывает спиною Ло на твёрдую кровать, а он даже двинуться, пискнуть не успевает, как одежду его задирают вверх. Евсей выдыхает с дрожью в руках.       — А это что? Набил?       Но проводя кончиками пальцев по голубой, распластавшейся на чужой груди четырёхконечной звезде, знает: нет нет нет не набил никак нет, у людей такого не бывает. Евсей улыбается довольно, надавливая на чужую грудную клетку, чувствует совсем слабо, как изнутри там бьётся сердце , а дыхание чужое явно учащается.       Кожа под пальцами продавливается, и от того, как голубоватым оттенком отдаётся она, внутри разгорается нечто.       Руки свои не контролирует: царапает как вздумается, нежно оглаживая тело под собою а после тут же грубо, резко хватает чужие бока, спину, руки. Не церемонится, стягивает резко с Ло верх, а тот не двигается, не дышит лишний раз, хотя в глазах возмущение плещется. Он боится Евсея, но какая глупость, бояться должен тут совсем не Ло.       Ло не знает куда деть руки — как же это очаровательно, нетнетнет он совершенно точно точно его- — куда деть всего себя, а потому лишь странно извивается хватается за простыни, закинув руки за голову.       Он хочет...       Евсею покоя не даёт звезда эта на груди. Конечно, бока, талия, спина, они так же привлекательно гладки и прелестно не-человечны — какая жалость, Евсей так сильно надеялся, что шрам на лице и руках чужих равен шрамам по всему телу, он так хотел их коснуться, так хотел узнать, кто осквернил это тело, жаль, — и это всё так же соблазнительно, но звезда...       Касается губами её, проводит носом, вдыхая чужой запах, и тут же судорожно выдыхает, смотря Ло в лицо. Что-то, верно, отражается в глазах Евсея: Ло странно хмурится и слегка отодвигается. Но как можно винить Евсея, когда Ло даже потом не пахнет?       Не пахнет глупым металоллом, не пахнет кровью, не пахнет грязью и потом, даже одеколоном не пахнет; он пахнет солёным чем-то. Море.       — Не смотри так на меня, – голос у Евсея хрипит ужасно, и Ло вздрагивает, – не моя это вина, не моя.       Ло точно не является человеком и мысль эта греет Евсею душу. Не страшит никак; он знает, что грешен, что грешен ужасно, но это тело поможет ему или в конец усугубить все грехи свои, или искупить их. Евсей готов на всё, лишь бы...       Грудь под его подбородком наполняется воздухом, что тут же оттуда исчезает вместе со вскриком, стоит Евсею укусить чужую шею — красивую, такую непорочно чистую, что вцепиться хочется до крови.       Он хочет съесть его.

Евсей голоден.

      Евсей насытится этим совершенно невозможным телом, чистым до боли, без шрама, с этой звездой странной. Евсей запомнит каждую дрожь и каждое выражение в этих тоже совершенно невозможных глазах.       Евсей хочет узнать, что это всё значит, кто этот Ло — а потому лижет лижет и кусает кусает и зализывает, тычется губами везде, куда дотянется, не переставая руками до боли в собственных пальцах сжимать чужие бёдра.       Ло мечется от боли, тянет Евсея за волосы, толкает плечи, пинает ногами по животу больно. Но Евсей не отстраняется, впивается зубами в чужую кожу сильнее, пару раз даже ощущает чужую кровь у себя на губах.       Дабы пройти искупление, человек обязан пройтись босым по раскалённым камням.       Ло — искупление его иль раскалённые камни?       Он не следит за своими руками которые подхватывают под коленями Ло, не следит за губами, что прикусывают чужую щёку, несдержанно трётся возбуждением о чужие бёдра.       — Постой, нет, погоди, мне больно, стой!       Ло шепчет это себе под нос, руки его беспокойно бегают по всей кровати, по всему Евсею, повторяет одно и тоже. За зубами тянется чужая кровь, смешанная с его слюной — Евсей, верно, выглядит безумно, отрываясь от чужого тела.       — Ты же согласился на это, Ло.       Тело под ним покрыто укусами, покрыто слюной Евсея, тело под ним дрожит совершенно жалко, и совершенно жалко Ло выглядит с этим смущённым выражением лица.       Искупление — тяжёлое испытание для каждого.

Евсей не против.

      — Не на это я соглашался.       Евсей вздыхает, вместо ответа резко притягивания колени Ло к его груди. Ничего страшного. В процессе он поймёт, поймёт...       Рот заполняется слюной вновь, когда сквозь ткань Евсей трётся щекой о чужое колено, не отрывая взгляда от возмущённого Ло.       Он съест его. Евсей очень очень голодный и он совершенно точно съестсъестсъестсъест Ло.       — Хорошо. Ты либо сейчас снимаешь эти штаны с обувью, или одеваешься и уходишь.       Звучит Евсей равнодушно. Но изнутри в нём прожигает кожу и внутренности желание, молитва практически слетает с языка, дабы Ло не покидал его так быстро, дабы дал насладиться собою, разделить этот ужасающий путь искупления.       Всё ещё дрожа всем телом, Ло садится на кровать. Свешивает ноги с её края, посылает Евсею настороженные взгляды, оказавшись к нему затылком.       И наклоняется, снимая непослушными пальцами с себя обувь.